Взасос

Убить зомби

2011-05-02T20:11:00.000-07:00

(Сука любовь-2)

Меня подруга нежная убила
На личико она надело рыло
Кричала и визжала и ушла
Как будто в рай. где смех и зеркала
Я целый год болел и бормотал
Хотел исчезнуть. но не умирал
(Э. Лимонов)

Видел ли ты, читатель, смерть настоящей большой любви? Нет? Тогда, вперед, за мной! Я расскажу тебе, как умирает любовь.

Читаем СВЕЖИЙ ТЕКСТ из цикла "Неформат"

Московская неделька

2011-04-14T23:47:00.000-07:00

Поэтичное порно

Вторник, 26.04.2011
Опубликованы суббота и воскресенье - последние главы "Московской недельки" - рассказа из цикла "Непристойные историии". Вещица писалась под видеоряд. То бишь, в голове автора параллельно текстам возникали движущиеся картинки. Надеюсь, возникнут они и у читателей. Той их части, что склонны к визуализации. Если кто-нибудь, конечно, доберется до конца - сейчас как-то не принято читать длинные тексты. Да еще и в чужих блогах :)

Тем не менее, - вэлкам!

(Предупреждение: содержит сцены сексуального характера и ненормативную лексику)

ЧЕТАЕМ ЗДЕСЬ

АНОНС:

...Мужчина лежит, приблизив лицо и руки к тому месту блондинки, откуда у всех нормальных женщин когда-нибудь рождаются дети. Двумя указательными и двумя большими пальцами, заключенными в ромб, он держит ее половые губы. Причем, не просто держит, он открывает и закрывает их в такт словам.
Брюнет разговаривает с вагиной блондинки.
На самом деле, он говорит за обоих. Свои реплики он произносит нормальным голосом, когда же говорит за вагину, меняет голос на пискляво-девичий, артикулируя фразы синхронными движениями половых губ.
Мужчина: …Конечно, твоя Хозяйка не такая сука, какой хочет казаться. Все гораздо хуже.
Вагина: Что плохого в том, что она альфа-самка? Она такой родилась.
Мужчина: Но она не хочет быть альфа-самкой. Из кожи вон лезет, чтобы не быть.
Вагина: Вот те нате! А кто же она? Типичная альфа-самка!
Мужчина: В чем цель альфа-самки? Первое – заполучить в пользование альфа-самца. В течение жизни - нескольких альфа-самцов. Иногда допуская к себе бета и гамма – для поддержания тонуса. И второе – давить всех других самок в зоне видимости, которые хотя бы теоретически могут составить конкуренцию.
Вагина: Так Хозяйка и поступает!
Мужчина: Совершенно верно. Со вторым признаком все в порядке. А вот с первым неувязочка. Не хочет она никакого самца. Она вообще не хочет давать никому – ни альфе, ни бете, ни гамме.
Вагина: Неправда! Хозяйка любит е...ться!
Мужчина: Твоя Хозяйка хочет е...ть всех сама. И мужиков, и баб, и все движимое и недвижимое в поле зрения.
Вагина: Просто смена ролей.
Мужчина: Не просто. Она на самом деле хочет, чтобы у нее был х...й. Она хочет иметь им баб и мериться с мужиками. Более того, она уверена, что он у нее есть. Притом самый большой. Норовит его все время достать. А там ничего нет. Поэтому и слывет неадекватной...

ЖЕНЩИНА-НЕРПА: Владычица Красного моря

2010-08-03T21:51:00.000-07:00

(АНОНС)

Идея: Александр Бочегов, Максим Глазунов.
Литературный текст: Максим Глазунов.

Вместо предисловия.
Следующий текст следует предварить небольшим комментарием. Собственно, все это пришло откуда-то из Пространства не как буквы, а как картинки. Сказку про Женщину-нерпу нужно было бы рисовать, а не писать. Но поскольку ВПС рисовать не умеет, ему дано только стучать в клаву, выстукивая из нее тексты, то он и настукал фабулу, этакий литературно слегка приукрашенный сюжетный план. Читая это (если у кого хватит терпения прочесть) нужно видеть за словами картинки – статичные или движущиеся, как позволит воображение. Ну а может когда-нибудь кто-нибудь более талантливый, чем я, даст настоящую жизнь этой истории – нарисует персонажей с их характерами и все то, что с ними произошло.

...Сначала в Аль-Арабе пропал первый виндсерфер. Море выбросило на берег только обломки его доски со следами гигантских зубов и клочья паруса. Потом такая же участь постигла второго, третьего... А потом по городку поползли слухи.
На туристической набережной Аль-Араба в уютных ресторанчиках и кафе, причудливо украшенных разноцветными фонариками, приезжие, собравшись в круг, шепотом рассказывали друг другу о страшной участи пропавших серферов.
Серферы пропадали всегда на больших волнах за рифом. Рассказывали: когда один из них, увлекшись, оказывался далеко от товарищей, из воды вдруг появлялся плавник. Вокруг обреченного кругами начинала ходить огромная рыба-молот. Обычно акулы этого вида не нападают на людей, но эта была особенной. Она сужала и сужала круги, не давая возможности смельчаку вырваться из смертельного круга, а товарищам – прийти к нему на помощь. И, улучив момент, яростно атаковала. Она была столь гигантской – кто говорил, что шесть, а кто и восемь метров - что челюсти ее легко перекусывали серферскую доску пополам.
Однако, как рассказывали очевидцы, самого серфера она не трогала. Он оказывался в воде - без доски и паруса, лишенный возможности вернуться на берег. И тогда из глубины появлялась черная тень…
- Это страшный мутант, Женщина-нерпа! – шепотом выдыхали они, глаза их округлялись от ужаса. – Когда-то она всем сердцем полюбила виндсерфера, прекрасного и бесшабашного. А он отверг ее любовь. И теперь она мстит всему серфовому племени. Выбирает самых лучших…

…Бедуины говорили шепотом, что колдуны спросили духов. И что духи принесли им странную весть. Будто Дагон - хозяин здешних вод – надумал жениться. И скоро у Красного моря появится новая Владычица, телом и лицом от пояса – прекрасная женщина, ниже пояса – диковинное морское животное, невиданное в этих краях. Будто резиденция ее будет на одном из островов, что расположен недалеко от городка и виден с берега. Там ровный и плоский коралловый риф вдруг обрывается вниз огромной дырой метров пятьдесят в диаметре и, как минимум, втрое большей по глубине.
Шепотом рассказывали друг другу смуглые обветренные люди в клетчатых платках на головах и длинных – до пят – галабеях, что в Голубой Бездне, в темных ее глубинах многочисленные твари Красного моря возводят подводный дворец, равных которому по красоте и роскоши еще не было на свете. Миражи этого величественного подводного дворца, казалось, вставали из густых клубов кальянного дыма, будоражили умы суровых, ко всему привычных бедуинов…

Все читать здесь. Запасайтесь временем, ибо многабукаф :)

Убить зомби (Сука любовь-2)

2010-08-02T19:58:00.000-07:00

Меня подруга нежная убила
На личико она надело рыло
Кричала и визжала и ушла
Как будто в рай. где смех и зеркала
Я целый год болел и бормотал
Хотел исчезнуть. но не умирал
(Э. Лимонов)

Видел ли ты, читатель, смерть настоящей большой любви? Нет? Тогда, вперед, за мной! Я расскажу тебе, как умирает любовь.

КОГДА любовь умирает сама – долго болеет, чахнет, харкает кровью и, в конце концов, угасает совсем, ничего ужасного, как правило, не происходит. Любовники положенное время скорбят по почившему чувству, справляют поминки и расходятся в разные стороны.
Совсем другое дело, когда причина – предательство или измена. Хотя измена, по моему глубокому убеждению, не является смертельной раной для настоящей любви, но ведь многие думают иначе.
Так или иначе, нас интересуют случаи, когда любовь уходит скоропостижно.
Говорят: «Там, где была любовь, образовалась пустота, которую невозможно заполнить». Это неправда. Уже на следующий день ты услышишь за спиной тихий шепот: «Привет! Это я…» Обернешься. И увидишь, что убитая любовь никуда не исчезла. Более того, она выросла настолько, что заслонила собой весь мир. Это значит, что закончилась нормальная жизнь и началась «жизнь ужасов».
Я надеюсь, читатель, ты понимаешь, что мы говорим о самом чувстве, а не о живом существе, являющимся его объектом? Эту разницу следует понимать отчетливо.
На первый взгляд сразу после смерти любовь осталась такой же, как прежде. Даже стала еще краше. Щечки порозовели, черты подернулись романтически флером. Пусть тебя не вводит в заблуждение жалкий маскарад – перед тобой подрумяненный, надушенный и прекрасно сохранившийся труп. Кадавр. Зомби.
Как с ним дальше жить, я расскажу чуть позже, а пока о том, что поднимает зомби из могилы. Разберемся, как это работает.
Представь, читатель, что любовь – это управляемая ядерная реакция. Она горит одновременно в груди двух человек. Энергии при этом выделяется столько, что ее хватает на обогрев и питание довольно приличного совместного мирка. Остаются еще бонусы - на настроение, вдохновение, блеск глаз и подобные приятные мелочи.
Когда случается катастрофа и любовь гибнет, цепная реакция мгновенно прекращается. Но в котле, который грел вашу персональную Вселенную, еще остался изрядный запас нерастраченной энергии. Ее дают долгоживущие изотопы распада любви.
Фукусима - грубая, но довольно точная аналогия. Когда случилась катастрофа, аварийная система мгновенно опустила стержни управления и заглушила реактор. Но в нем еще остался целый «суповой набор» продуктов деления.
Всего-то и нужно было – расхолаживать реактор. Примерно полтора месяца, пока они сами собой не распались бы. Все - можно демонтировать станцию и сдавать детали в металлолом. Но система охлаждения дала сбой. Котел грелся, бурлил, давал трещины. Взорвался выделившийся при нагреве водород. В результате три стихии на сотни километров вокруг были отравлены смертоносными выбросами.
Подлое свойство оставшегося в душе «осадочка» в том, что поначалу он дает энергии не меньше, чем атомный пожар настоящей живой любви. Но это мертвая энергия. Она не способна оживить чувство. Она способна лишь поднять из могилы его призрака. Породить зомби.
«Ах, какой у нее был прекрасный розовый шрам на левой ягодице, как я любил его целовать, как нам было хорошо при этом, - умильно думаешь ты. – Как она трогательно радовалась и прыгала в зоопарке, куда мы ходили апрельским выходным». Ты вспоминаешь ваши тайные словечки, лишь вам двоим известные знаки, ее смешную манеру оставлять за собой обгрызенные хлебные корочки или трогательную привычку подворачивать внутрь пальцы ног.
Все скверное, негативное, что было между вами, вдруг куда-то исчезло. Услужливая память как назло подсовывает картинки самые трогательные, самые умильные. Надо ли говорить, что предаваясь таким воспоминаниям, ты сам запускаешь в себе душевную Фукусиму, последствия которой будут губительными.

ОГЛЯНИСЬ, посмотри на свою любовь! Неужели ты не видишь ввалившихся щек, вывороченных глазных яблок, чулком слезающей кожи, отслаивающихся мышц? Неужели не понимаешь, что твоя любовь мертва, мертва, мертва, а то, что ты видишь, - это ее ужасный зловонный труп, поднятый из могилы зомби?
Если ты не победишь в схватке с ним, то так и будешь целовать взасос этот труп до конца своих дней. А вскоре и сам станешь такой же разлагающейся и угловато двигающейся куклой. Слабой и неживой тенью себя прошлого. Без души, без ума, без сердца.
Что же делать, чтобы не допустить подобного?
Рассказываю. Надо взять большую лопату. Нежно приобнять кадавра за талию и отправиться с ним на пустырь. Там, успокаивая его разговорами про то, «как нам было с тобой хорошо, детка», выкопать большую яму. Если зомби заподозрит подвох, ни секунды не раздумывая шваркнуть его по роже лопатой. А еще лучше, если лопата штыковая, ловким ударом отсечь голову. Загнать, забить трупака в вырытую могилу. Быстро и усердно закопать и пойти домой не оглядываясь.
Если ты думаешь, что это поможет, ты глубоко ошибаешься. Ведь атомный котел в твоем сердце не остыл, он по-прежнему выделяет энергию. Бешеное количество смертоносной энергии. Поэтому вскоре ты снова обнаружишь себя в объятиях своего драгоценного зомби. Элегантности которому добавили свежие комья земли, застрявшие в волосах.
Что поделать – отныне это твоя работа. Убивать и закапывать труп, пока он, наконец, не перестанет вставать из могилы.

ЕСЛИ ты думаешь, что убивать зомби любви, – легкая работа, ты никогда не любил по-настоящему. Болеть будет так, что готов будешь на все, только бы эту боль хоть немного заглушить. Один герой великой русской литературы, например, в качестве обезболивающего принимал негра. Подставлял черному члену свой белый рафинированный поэтический зад. Помогло слабо.
Не поможет и в том случае, если ты не столь радикален, и решишь заменить негра белыми подружками. Я скажу тебе, что будет. Каждый раз засыпая с новой девицей и думая, что обманул боль, утром ты обнаружишь сладко посапывающим у тебя на плече все того же старого знакомого – полусгнивший трупик своей любви, ненавистной и ненаглядной.
Самое поганое, что другого пути нет. Тебе ничего не остается, кроме как каждый день убивать и закапывать зомби, зная, что завтра он явится к тебе снова. Не забывая охлаждать ядерный реактор в сердце – иначе он грозит навсегда отравить твое жизненное пространство смертоносной радиацией.
Что это значит на практике?
Ты не должен делать ничего, что распаляет чувства. Не смотри мелодрам – в каждом повороте сюжета тебе будет мерещиться отблеск твоей собственной любовной истории. Не слушай чувствительную музыку – эмоции пробудят воспоминания и мысли, от которых ты стремишься избавиться. Не пей алкоголь – это известный стимулятор любых переживаний.
Читай книги на отвлеченные темы. Работай днем, а ночами до одури играй в карты. Утомляй друзей бесконечными разговорами ни о чем. Занимай себя любым делом, которое помогает не думать и не чувствовать. Если ты будешь делать это упорно и целенаправленно, это позволит выиграть время, чтобы дать разложиться продуктам распада любви.
Когда ты продвинешься достаточно по этой дороге, начинай понемногу включать голову. Не буду говорить, о чем тебе думать и как осмысливать произошедшее. Скажу лишь главное. Вытащи на свет божий и подвергни беспощадному анализу любимый тезис всех любовей на свете. Тезис про людей-половинок. Это ложь. Для женщин – это благая ложь, к которой ее вынуждают века патриархата, социальные устои и заложенная в раннем детстве жизненная программа. Что, впрочем, не делает ее правдой.
Для мужчины это и вовсе дурная ложь. Каждый человек рождается цельным и совершенным. В каждом заключена вся Вселенная без остатка, и более сильное проявление одних аспектов по сравнению с другими в данном конкретном рождении – это не повод считать себя «половинкой».
Поверишь в эту чушь – и встанешь на дорогу, ведущую к потере свободы. К утрате целостности личности, принесении ее в жертву чужим интересам. Желанию слабого существа присосаться к более сильному и ехать на нем до тех пор, пока не придет пора спрыгнуть. Оставив тебя в одиночестве, в незнакомом месте, с горящим атомным пожаром в сердце, болью и недоумением: «Как же так вышло?»

Я НЕ ЗНАЮ, когда погаснет пожирающий тебя огонь и перестанет являться зомби. Никто не знает. Может пройти три месяца, может шесть, а могут и годы. Но если ты будешь настойчив и упорен, рано или поздно призрак умершей любви оставит тебя. И ты сможешь, наконец, вдохнуть полной грудью, снова почувствуешь на губах вкус жизни.
И в этот момент ты обязательно встретишь ту, которая покажется тебе привлекательной. Может даже гораздо привлекательней объекта почившей любви. Смело бросайся ей в объятья! Только не забудь хорошенько подумать. Хочешь ли ты раскрыть ей с таким трудом отвоеванное сердце. Или достаточно будет просто расстегнуть ширинку.

Московская неделька

2010-08-01T23:30:00.000-07:00

Из больницы Семен Фарадеев вышел с твердым решением что-то изменить в своей жизни. Что и как – он еще не решил, но для начала нужно было развеяться.
Дома он отпер ящик рабочего стола, где в белом конверте с пошлой розочкой лежала почти никогда не извлекавшаяся на свет божий кредитная карта. Чтобы уйти в короткий, но продуктивный отрыв, денег за минувшие годы он накопил достаточно.
С местом поездки Семен тоже определился сразу. Заграница, дорогие курорты, экзотические женщины – все это ни к чему. Что он там будет делать один, без друзей со своей патологической застенчивостью?
А вот Москва манила Фарадеева уже давно. К тому же там было много… нет, не друзей, знакомцев, давно уехавших покорять столичные просторы и даже добившихся на этом поприще кое-каких успехов. Они охотно посодействуют в осуществлении задуманного разгульного мероприятия. Если он слегка распотрошит свой бумажник, они с удовольствием откроют перед ним двери, ведущие в дурманящий и манящий мир грез. Мир гламура и глянца, роскоши и понтов, губастых светских львиц со вьющимися белокурыми гривами и их чернявых спортивно-подтянутых кавалеров. Мир, до краев наполненный упругой, пульсирующей энергией, обжигающей, как солнечная вспышка, и холодящей, как затерянный в пространствах Вселенной ледяной астероид, - до полной остановки кровотока, до абсолютного нуля. Мир космических амбиций и запредельных, шальных денег.
Не откладывая в долгий ящик, Семен полез в соцсети, на подзабытые ужа аккаунты, где фотографии с последнего его посещения словно успели пожелтеть и запылиться. На удивленье быстро нашелся потенциальный Вергилий – Илюша Лабунский, сваливший в Первопрестольную лет пять назад, ныне трудившийся на самом подходящем для задуманной миссии поприще. Илья был светским фотографом.
Сговорились быстро. Сайт РЖД выделил Семену верхнюю полку в купе фирменного поезда Пермск – Москва. Верхнюю, не потому что стоила она, согласно последним железнодорожным трендам, вдвое дешевле нижней, а просто потому, что Семен так любил.
Лежа на верхней полке на брюхе и выгибая шею, вглядываясь в проносящийся за окном пейзаж, Фарадеев чувствовал, как по крови его, по артериям и венам носятся бешеные пузырьки. Они не просто веселили кровь, наполняли сознание куражом, а тело - странной, ранее незнакомой энергией. Они словно несли на своих мощных невидимых крылах все семнадцать вагонов фирменного поезда навстречу увлекательным приключениям.
И пусть травма иногда давала о себе знать – ему то сдавливало виски, то пронзало мозг острыми иглами - настроение было прекрасным. Иногда Семену казалось, что за перестуком вагонных колес, за бубнением подвыпивших соседей в растянутых на коленях тришках и майках-алкашках он слышит еще один звук. Тонкий, едва уловимый, почти на грани сознания: «Бип, бип, бип…» Звук этот и был пульсом самой жизни.

В ТОМ происшествии, отправившем Семена Фарадеева на больничную койку, виноваты были, как всегда, бабы.
Не предвещавшим ничего дурного октябрьским вечером он сидел по обыкновению в интернете, на Мамбе, и под пивко вел увлекательную переписку с Надюшей, 20, 169-51, стройной шатенкой с озорными веснушками и шикарными третьими сиськами; SensitiveWoman, 30, 175-60, буквально сочащейся торопливым обещанием плотских утех; и нежным Мотыльком 22, 172-48, скрывающейся за созданным блендами фотографа флером загадочной неопределенности.
Анкета на Мамбе была у Семена давно, и сидел он на ней, в отличие от бесполезных соцсетей, плотно и основательно. Фотографии в анкете были, конечно, не Семена. Большей частью они были взяты с блога одного русского виндсерфера, в погоне за ветром давно утратившего связь со своей печальной родиной и ее основными добывающими производствами. На фото Viajero (так на испанский манер звался его alter ego) был блондинист, длинноволос, мускулист, загорел, с мужественно-небрежным выражением лица и романтичными до колик пронзительно-синими глазами.
По легенде Семен был путешествующим серфером, по стечению обстоятельств вынужденным проводить осень в родном городе, отчаянно тоскующим по морю, солнцу и ветру.
Работало безотказно.
Игра заключалась в том, чтобы развести виртуальную подружку на полный тонких, а потом и недвусмысленных намеков откровенный разговор, разогреть до нужного градуса, а потом взять телефон. И, собственно, все.
Нельзя сказать, что Семен не пытался встретиться с предметами своих грез и добиться взаимности по-настоящему. Было предпринято аж две попытки – давно, еще в начале его сидения на Мамбе. Что ни говори, а вруном (или актером – кому как) Фарадеев был неплохим. Аккуратными разговорами, тонкой игрой на женских слабостях он подводил своих избранниц к мысли, что в реальной жизни он… эээ… не совсем тот человек, что в виртуальном пространстве. И сердобольные барышни соглашались на встречу с Фарадеевым-реальным. До конца своих дней он будет помнить выражение – нет, не брезгливости даже, а смеси разочарования, жалости и инстинктивного отторжения, мгновенно пробежавшее по лицам обеих избранниц. Это был приговор. Пожизненный. Больше в реал он не выходил.
В тот октябрьский вечер у него просто кончилось пиво. Пиво давало ему наглость и кураж, необходимые для успешного завершения разводки. А потому он скопипастил во все три диалоговых окна: «ща, 10 мин», накинул черную кожаную куртку, заправил черные джинсы с декоративными заплатами в высокие берцы, кинул в карман бумажник и шагнул к выходу. Ларек находился совсем рядом – через два дома, в дальнем торце соседней пятиэтажки.
Эта его манера одеваться – умным хулиганом, нацболом – служила очкастому, до одури застенчивому Семену еще одной маской, позволявшей существовать в жестоком реальном мире. И она же сыграла с ним дурную шутку.
Вернее, сыграл целый ряд обстоятельств. Независимый и гордый внешний вид – это лишь одно из них. Другое – его виртуальный образ, из которого он не успел до конца выйти, когда шагнул в тревожную октябрьскую темноту.
На легкий шум сзади он не успел даже оглянуться. Прилетело по загривку, швырнуло вперед, в желтый туман, больно ударило щекой о наждачный асфальт. Если он и потерял сознание, то лишь на мгновенье. Притворяясь, что все еще в отрубе, он незаметно посмотрел назад и вверх. Три смутных силуэта, один с удлиненной чем-то верхней конечностью, тихо переговаривались, изучая его бумажник и мобилу.
Ботану и недолелку Семену Фарадееву тут бы и дальше играть отключку. Тупо дождаться, когда гопники уйдут, и уползти домой залечивать раны. Но в не выветрившимся еще из него до конца безбашенном Viajero вдруг ярко вспыхнул, заклокотал гнев. Рука сама собой скользнула к берцу, где в боковом кармашке лежал крохотный – с лезвием сантиметра в четыре – декоративный стилет. Подарок друзей, недавно вернувшихся из солнечной Испании. Семен сжал свое смешное оружие покрепче, примерился, и со всей силы вогнал лезвие туда, докуда смог дотянуться – в икру одного из обидчиков.

Тот истошно заорал. Раненная нога тут же исчезла из Семенова поля зрения. Самого же его грубо перевернули на спину. Два темных силуэта наклонились над ним. «У него нож, сука!» - эта фраза одного из грабителей стала сигналом для другого. И хотя фонарь тускло светил Фарадееву прямо в глаза, летящую на него темноту он рассмотрел удивительно четко. Она имела форму чуть изогнутой железной трубы с частыми вкраплениями ржавчины. Это были последние детали, которые он смог различить. Потом темнота медленно – как в голливудском кино - долетела до лба и вышвырнула сознание Семена Фарадеева из мира материальных форм и видимых различий.

ОН НЕ ПОМНИЛ, сколько был в беспамятстве. Знал лишь, что беспамятство его было неоднородным. Смутные потусторонние воспоминания то и дело всплывали в семеновом мозгу - неясные склонившиеся силуэты, их резкие, отрывистые фразы, острая боль на сгибе локтя правой руки; небольное, но до одури неприятное ковыряние у него в голове, жуткая вибрация, как от сверла дантиста, распространяющаяся от левой верхней части лба по всему черепу.
В себя он приходил долго. Сначала все фигуры и он сам, его руки, которыми он в изумлении водил у себя перед носом, были прозрачными, словно выдутыми из тончайшего стекла. Потом вернулась телесность, навалилась, прижала к кровати, придавила ужасающей слабостью. И только потом пришла боль.
Чуть шепелявящий улыбающийся крепыш – нейрохирург – объяснил Фарадееву, что куски лобной кости, разбитой ударом железной трубы, надломились внутрь и лишь чудом не повредили мозг. Во время длившейся три часа операции ему удалили образовавшуюся гематому. Впрочем, совсем крошечную. Куски черепа поставили на место и срастили несколькими металлическими скобами.
Так объяснили Семену, когда целый консилиум докторов осматривал рану, изучал результаты анализов в его медицинской карте, успевшей изрядно распухнуть, пока он странствовал в небытии. Потом доктора, видимо, оставшись довольны, пожелали раненому скорейшего выздоровления и оставили его одного.
Поправлялся он на удивленье быстро.

Понедельник

Она лежит на боку, плотно прижавшись к Фарадееву, водит ухоженным пальчиком с безупречным натуральным ногтем по его груди и что-то тихо мурлычет. Бедром Фарадеев ощущает самый древний и жаркий огонь, из тех, что еще горят в видимом мире, и что живет в ее ненасытном лоне. Душа же его… Можно было бы описать состояние души Фарадеева как полный покой и негу, если бы не острое чувство полноты и насыщенности жизни, захлестывающее его всякий раз, когда он проводит рукой по ее телу, рисуя в пространстве силуэт: медленно вниз по плечу, к изгибу талии - резко вверх, к трогательно выступающей тазовой косточке - потом снова медленно вниз, по бедру к коленке.
Он гладит и гладит это великолепное существо, рисует рукой в пустом и холодном пространстве один и тот же силуэт. И это приносит результат. Тональность мурлыканья меняется, в нем появляются новые нотки. Совершенство склоняется над Фарадеевым, и этим мгновенно уничтожает пустоту окружавшего их холодного вакуума, наполняя его потоками пепельно-белых струй своих волос. Губы ее нежно касаются семеновых, холодный язычок скользит внутрь. Затем поворот на девяносто градусов - по всем правилам стыковки космических аппаратов, встретившихся в бескрайней межзвездной пустоте. Он чувствует, как ее рот сильно и властно впивается в его, как безупречно отшлифованные ногти вонзаются в плечи. И в момент, когда боль трансформируется в сладостную дрожь, сотрясающую все тело Фарадеева, она резко опрокидывается на спину, увлекая любовника за собой – наверх.
И в межзвездном вакууме, пустом и холодном с сотворения мира, расцветают мириады диких орхидей.

- БОЖЕ, мой, это…
Семен смотрит на Илюшу Лабунского, не веря своим глазам.
- Она самая. О ком ты подумал.
Светленькая из самого звездного состава группы, уже много лет заставляющей всех мужчин необъятной Родины нервно ерзать на стульях и виновато поглядывать на жен. Чей плакат – блондинка, брюнетка и рыжая, целящиеся в зрителя из пистолетов и почти не скрывающих другое, главное свое оружие – долго висел у него на рабочем месте, прямо над головой. Чьи концертные фото он скачал из интернета, сделал из них слайд-шоу и разместил на рабочем столе своего компа, а потом ловил в череде мелькающих сцен ту, на которой у обожаемой им блондинки хулигански сбилась с плеча белая туника, обнажив грудь с темной окружностью соска. И это давало ему вдохновения для работы неизмеримо большее, чем десяток разносов на ковре у начальства.
Здесь же, в шикарном шоуруме автодилера, на презентации новой модели, сверкающей полированными боками и четырьмя соединенными кольцами на радиаторе, куда притащил его Лабунский, снабдив журналистской корочкой, он мог любоваться на самую сексуальную блондинку б. СССР абсолютно свободно и сколько вздумается.
И он любовался, пялился на нее в упор, забыв про бокал с мартини, что грел в руке уже добрых полчаса, пока не заметил, что она тоже разглядывает его.
Разглядывает – и улыбается!
Фарадеев на всякий случай огляделся по сторонам. Сомнений быть не могло: она смотрела на него, и ему же предназначалась ослепительная улыбка, появившаяся на лице белокурой валькирии. Фарадеев вдруг подумал, что хорошо понимает Гоголя, по слухам, яростно мастурбировавшего всю жизнь и загнавшего себя этой привычкой в могилу.
А валькирия тем временем направлялась к нему, в этом не было сомнений. Она приблизилась, разом заслонив всю мизансцену дорогой презентации, не переставая улыбаться Фарадееву:
- Привет! Вас тоже заманили на эту ярмарку тщеславия?
И с изумлением, граничащим с полным безумием, Фарадеев прочитал в ее взгляде то, чего прочитать никак не ожидал. Робость. Смущение. Обожание.

ПЕРЕД прибытием поезда Фарадеев переоделся, и на московский перрон выбрался этаким франтом: бежевое кашемировое пальто свободного кроя, дорогой английский джемпер, идеально сидящие брюки и мягкие удобные ботинки из нежной кожи винного оттенка.
Он подготовился к поездке. Резонно рассудив, что тратить время в Москве на обновление гардероба не стоит, снял трубку и позвонил Лютику – знакомому педерасту из местной гей-тусовки. Вкусом тот обладал отменным, деньги любил, поэтому поработать персональным стилистом Фарадеева согласился быстро.
Илюша Лабунский, встречающий провинциального гостя на перроне, даже присвистнул:
- Отлично! Ну, на бизнесмена, и даже на топ-менеджера, ты не тянешь – фактура не та. А вот на богатого мэна творческой специальности – вполне. Можешь представляться, например, владельцем рекламного агентства. Лучше не российского. Или хозяином модной дизайн-студии. И бабла в этом раскладе у тебя может быть помойка.
- А поверят тёлки? У них же чутье на достаток?
- Ах, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад! – пропел вдруг Илюша слегка перефразированного Пушкина, и высоко подпрыгнул, ударив в полете ножкой ножку, как заправская балерина.
- Поверят, не сцы! Если сам поверишь.
И тут же тон его стал деловым.
- Короче, я прикинул. Недельный заход по тусовочным местам столицы встанет тебе примерно в пятерку. Грина. Включая мои услуги и выпивку на двоих. Это не считая платного секса. Если пойдешь по феям – плюс еще штуку-две, в зависимости от твоих аппетитов.
Уловив недоуменный взгляд Фарадеева, пояснил:
- Если не удастся развести на тест-драйв манделей или жадных провинциальных спонсорофилок, лучший способ снять спермотоксикоз – проститутки. Да ты не морщись, я знаю пару симпатичных и очень ебливых феечек. У меня там, как у постоянного клиента, скидка.

ТЕПЛЫЙ пластик, искусно замаскированный под грубые деревянные доски, и натуральный грубый кирпич. Тусклый свет фонарей из железных светильников – то ли спизженных с какого-то чудом уцелевшего в Москве сталинского завода, то ли купленных втихаря у вороватого декоратора на старой киностудии, то ли дизайнерских, имитирующих первые два варианта сознательно. Роскошное платье, сброшенной змеиной шкуркой сжавшееся на полу. Раскиданные тут и там по огромному лофту и почти незаметные, словно специально вписанные туда дизайнером предметы одежды и нижнего белья – их путь через индустриальные джунгли к огромной массивной кровати.
Фарадеев до сих пор не понимал, что позволило ему выдержать ее взгляд, ответить на приветствие, поцеловать руку, склонившись в галантном поклоне. Может быть, все дело было в волшебных пузырьках в крови, а может – в высмотренных в ее глазах искренности и открытости.
Они начали целоваться еще на заднем сиденье огромной машины, под суровой горой плеч и массивным затылком ее шофера. Уже в прихожей, едва ее рука успела нажать выключатель и залить недружелюбное индустриальное пространство тусклым светом, он задрал ей платье, залез в трусики и нашел подушечкой пальца клитор. Тот пискнул под семеновым пальцем, как устрица в свежеевскрытой раковине. И по тому, как напряглась его белокурая звезда, как вздрогнуло, выгнулось ее тело от этого прикосновения, Семен понял: придется лизать.
До кровати они добрались уже нагими.
Он опрокинул ее на спину, втиснул плечи под согнутые колени, развел их в сторону. Уткнулся лицом в божественный живот, Медленно, дразня ее, сдвинулся ниже.
- Кун Ни Лингус! Кун Ни Лингус! – повторял и повторял мысленно мантру, чтобы не сойти с ума, сохранить ясным сознание, пока язык его, который он не напрягал, а наоборот, расслаблял, делая мягким и нежным, описывал круги вокруг благоухающего бугорка, облизывал створки раковины, сочащейся белым нектаром, нежно, но настойчиво теребил ее набухшую плоть.
И она отзывалась. Изгибалась дикой кошкой, комкала простыни, взрывалась воплями. Озадаченный Семен, не прерывая процесс, даже вытянул руку, слегка приподняв тяжелую грудь, нашел меж ребер ее неистово бьющееся сердце. Колотило так, что сомнений быть не могло – его звезда действительно кончала. Да еще как!
И только когда с чувством выполненной тяжелой мужской работы, он вытер шелковой простыней мокрые губы и всю нижнюю половину лица, взгромоздился на нее, совершенно беспамятную, разметавшую прекрасную белую гриву по смятым подушкам, медленно и аккуратно вошел; когда она пробудилась, обхватила его ногами и мощно вжала в себя, когда он растворился в ней, почувствовал, что границы их тел тают, пропуская одно в другое, создавая из двух одно, тогда только появились орхидеи.

НАСПЕХ приняв душ и возвращаясь из ванной, Фарадеев вдруг заметил, что сознание его не вполне ясное. Картинка плывет и дрожит, как в мареве раскаленной пустыни.
«Не надо бы так увлекаться после травмы. А то еще удар хватит», - подумал он и посмотрел в огромное, во всю стену зеркало. Пространство в зеркале дрожало и струилось, но отражения Фарадеева там не было.
«Что за черт! Надо прийти в себя». Он встряхнулся, потер виски. Отражение не появилось. Тогда Семен решил обмануть свой перевозбужденный мозг. Он не стал фокусировать взгляд, а наоборот, рассредоточил его. И взглянул в зеркало боковым зрением. Из зеркала так же бочком на него смотрел какой-то коренастый мужик – абсолютно лысый, с поросшим черными волосами животиком и элегантной, коротко стриженной седеющей эспаньолкой вокруг чувственного рта.
Мужик Фарадееву был смутно знаком. «Вроде… какой-то модный кинорежиссер». И в те несколько шагов, что оставались ему до кровати, пришло понимание. Каким-то непостижимым образом его белокурая валькирия, вожделенная для всех особей с членами, что обитали на одной шестой части суши, видела его не очкастым замухрышкой Семеном Фарадеевым, жалким дрочером с Мамбы, приехавшим в Москву в надежде обмануть и трахнуть какую-нибудь жадную до денег симпатичную провинциалку. Он казался ей тем, кого она сама вожделела больше всего, о ком думала одинокими вечерами, когда тело ее сводила истома, а ноги плотно – до боли - сжимали невесть как оказавшуюся между ними ладонь.
И еще одно понял он за эти несколько шагов. Что все это не имеет ровным счетом никакого значения. Что с того, что она принимает его за другого – пусть все идет, как есть. Пока в крови его носятся бешеные пузырьки. Пока, одна за другой, его с головой захлестывают волны никогда ранее не испытанного счастья. Пока всюду – и в бескрайнем межзвездном пространстве, и в межатомных пустотах - связывая и придавая смысл всему вокруг, благоухают мириады диких орхидей.
Он подошел к кровати. Улыбнулся белокурой красавице, принявшей к его приходу одну из самых обворожительных своих поз. «А ведь ей, как минимум, тридцать пять. Если уже не под сорок, - подумал впервые с того момента, когда увидел ее сегодня на презентации. – Но как безумно хороша!»
Мягко перевернул ее на живот, потянул к себе за бедра. И она послушно подалась к нему своим роскошным задом, сильно прогнулась в спине.

Вторник

- Чувак, ты куда вчера пропал? Оглянуться не успел – тебя нет. Присунул кому-нибудь?
Голос Лабунского в телефонной трубке был бодр и свеж. «Молодец, Илюха, шампанское лакает на презентациях как гусарский конь - а поутру хоть бы хны», - одобрил Семен.
Утром, проснувшись у себя в номере и еще не до конца осознав, было вчерашнее приключение явью или сном, он выдул две коробки апельсинового сока. К реальности это его вернуло, а заодно и помогло слегка взбодриться. Завершил начатое контрастный душ.
После вчерашнего Семен чувствовал себя немного разбитым и опустошенным, но это были приятные разбитость и опустошенность. Все его тело пело. Оно было похоже на совершенный сосуд, который необходимо было лишь наполнить соответствующим содержимым. Короче, нужно было срочно пожрать.
В ресторане, стилизованном под поезд, с кабинками-купе и официантками в униформе проводниц, впрочем, приятно отличавшимися от последних холеным экстерьером, Лабунский с Фарадеевым уплетали за обе щеки яичницу с ветчиной, стручковую фасоль и еще какую-то хрень, которую здесь положено было жрать по утрам.
- Кофоче, стафик. Немного меняем конфепфию, - еще не до конца прожевавший Семен принялся объяснять Лабунскому новое ТЗ. – Отныне и впредь мы охотимся не на спонсорофилок. Мы едем туда, где будут реальные знаменитости. Сечешь? Тебе еще проще - мероприятия по твоему профилю.
Лабунский кивнул, дожевывая:
- Ага. Тока я не понимаю, нахрена оно тебе надо. Трахать-то кого будешь?
- Никого. Буду дрочить, - Фарадеев решил не делиться со своим Вергилием вчерашним приключением. Еще решит, что у парня из провинции окончательно поехала крыша. – Считай это просто причудой заказчика. Ну а если мне надоест пялиться на рожи из ящика, мы всегда можем вернуться к первоначальному плану.
На том и порешили.

УТРОМ, не без удовольствия подставляя тело упругим холодным струям, Фарадеев размышлял о своем открывшемся даре. Мысли ходили в его уме лениво – пешком. Одна из них, неторопливо вышагивающая слева направо, говорила, что это была случайная флуктуация. Померещилось что-то девке. А самого Семена просто проперло после сильной встряски черепушки. Вот одно к одному и вышло. Другая, коварно крадущаяся справа налево мыслишка, нашептывала Семену, что все произошедшее неслучайно. Что это - печать судьбы, особый дар. Открытый ему некими могущественными силами в награду за долгие годы спермотоксикоза и изнурительных мастурбаций.
Когда выходил из душа, оставляя капли на гостиничном полу и яростно растирая сотрясенную головушку полотенцем, примерный план действий был уже готов. Во-первых, ему нужно проверить, действуют ли его сверхспособности на других дамочек звездного статуса, или же аномалия было одноразовой. Во-вторых, раз уж случилась с ним такая приятная напасть, следующую цель он будет выбирать сам. И, если это не случайность, и редкий дар действительно работает, это открывало такие перспективы, что дух захватывало. Перед мысленным взором Фарадеева пронеслись все предметы его сексуальных фантазий за последние несколько лет. И внизу живота, там, где секунду назад еще была приятная звенящая пустота, что-то предательски зашевелилось.
- Ну, раз знаменитости, то сегодня идем в кино, - решительно заявил Лабунский.
Бровь Фарадеева недоуменно поползла вверх.
- Премьера сегодня давно ожидаемая, - поспешил объяснить приятель. – Будут режиссер, сценарист, все артисты. В том числе, она.
Лабунский достал буклет, ткнул пальцем в фото. Бывшая посредственная певичка, а в настоящем – неожиданно неплохая актриса. Когда-то ее вмиг сделало знаменитым повторение трюка Шэрон Стоун – перекрещивание ног, сидя на стуле лицом к зрителю. Естественно, без нижнего белья.
У Фарадеева, взглянувшего на фото, сначала все внутри ухнуло вниз, а потом вдруг зачесались лопатки. Это начали пробиваться крылья.

НА ЭТОТ раз Фарадеев подошел сам. До этого несколько минут потолкался рядом. И увидел то, чего видеть совсем не хотел. Да, ухоженная, породистая самка. Однако, ноги чересчур мускулисты, особенно бедра. На их фоне задница, обтянутая шикарным вечерним платьем из какой-то умопомрачительной серебристой ткани, выглядит плоской. Талии практически нет. Грудь есть, но, похоже, сделана не матерью-природой. И, у брюнетки, у нее еще явственней читается возраст.
Но, несмотря на это все, было во взгляде нечто особенное, какие-то шальные искорки. И Фарадеев решился. Увидев, что в бокале у прекрасной дамы кончилось шампанское, взял с разноса официанта и подал ей новый. Чернявая даже бровью не повела.
- В этом месте вы должны мне сказать: «Какой симпатичный вампирчик!»
Взгляд ее – без тени смущения, изучающий Фарадеева в упор, сверлящий мозг. Она облизала острым язычком ярко-красные губы, точь-в-точь как в том кино:
- Этот примитивный приемчик отработал пару лет назад, - ни в голосе ее, ни в позе не было ничего располагающего к продолжению знакомства.
Повисла дурацкая пауза. Крылья за спиной Фарадеева скукожились, превратились в обычные тощие лопатки. Он не выдержал, потупил взгляд.
- Понятно, - пробормотал, скорее, себе под нос, развернулся, сделал шаг. И спиной уже услышал:
- Но в вашем случае почему-то работает. Сама не понимаю, почему.
И кровь его тут же вскипела тысячами бешеных пузырьков.
Она была несвободна, поэтому поехали в гостиницу к Семену. Она прошла, скинув туфли, деловито осмотрела гостиничный номер, не самый шикарный, но и отнюдь не убогий. Зачем-то открыла холодильник и, не взяв ничего из мини-бара, закрыла его обратно. Подошла к дивану, постояла, словно примериваясь, погладила его белую прохладную кожу.
Фарадеев тем временем приближался к ней, как кролик к удаву, не в силах оторвать взгляд. Действовала эта женщина на него магнетически. Она повернулась, схватила за галстук – по случаю премьеры Фарадеев был в костюме – притянула его лицо к своему.
- Я не сказала тебе там. Не хотела говорить – ты мне понравился. У меня менструация.
Взгляд ее буквально выжигал Фарадееву мозг. И медленно, раздельно, чтобы он слышал каждую букву, закончила:
- Поэтому делать это мы будем в жопу.
И с силой швырнула ошарашенного Семена спиной на диван. Опустилась на колени, провела руками снизу вверх по семеновым бедрам. Принялась расстегивать ремень и ширинку. И тут в нем внезапно вспыхнул гендерный протест: «Я что ей, плюшевый мишка? Стриптизер из «Красной Шапки»?» Он резко встал с дивана, одновременно поднял ее за локти, поставил перед собой:
- Нет. Я так не хочу.
Снова наглый взгляд в упор, снова толчок. Фарадеев опять летит спиной на диван. Чернявая падает перед ним на колени, практически разрывает брюки на его ширинке. Он снова вырывается, снова встает.
Все повторяется. Игра уже перестает быть забавной, когда взгляд ее внезапно смягчается:
- Ну, пожалуйста! Не сопротивляйся! Я так хочу!
И Фарадеев сдается.
Во рту у нее словно порхают тысячи нежнейших мотыльков. С начала они лишь щекочут его плоть, едва касаясь своими нежными крылышками. Все тело Фарадеева вибрирует в такт движению ангельских крыл. Но потом вдруг мотыльки облепляют его член, создавая вокруг него тугой кокон.
Фарадеев полулежит на спине, откинувшись на спинку дивана, голова его запрокинута, глаза закрыты. Между ног у себя он явственно ощущает мощный энергетический столб, пронзающий Вселенную насквозь, доходящий до самых дальних ее звезд, чей свет еще не видели на Земле.
А мириады волшебных мотыльков, плотно облепивших этот столб, нежно, но сильно тянут из Фарадеева белый нектар. Потоки этого сладостнейшего нектара текут по всем каналам в теле Фарадеева, от каждого органа, каждой клеточки – туда, вниз, к мотылькам. Попутно эти потоки мощно очищают его тело, душу и все те энергетические сущности, из которых и состоит Семен Фарадеев, из мешка с нечистотами превращая его в потоки струящегося света, до тех пор, пока Семена Фарадеева не остается вовсе – только чистая белая энергия, только ослепительный ясный свет. И в этот миг происходит взрыв, расшвыривающий остатки его обыденного сознания по бескрайним просторам Вселенной.

Ay, ay, ay, ay,
Ay, ay mi amor
Ay, mi morena,
De mi corazon!*
Фарадеев напевал в незамысловатый мотивчик с еще более незамысловатым текстом. Точнее, это пела его душа. Тело же его правой рукой тщательно терло оранжевой мочалкой между ног.
Закончив процедуру, Фарадеев вытерся, но выходить не спешил. Он сел на унитаз, раздвинул ноги, взял с полки мирамистин и обильно оросил из узкого горлышка все, что находилось у него выше колен, но ниже пупка.
- Делать это мы будем в жо-оопу, - передразнил партнершу и улыбнулся.
Бандерас в его душе продолжал бренчать на гитаре и вопить про свой большой corazon.
Впрочем, для нее он был отнюдь не Бандерасом. Фарадеев уже научился сознательно смотреть в зеркало под таким углом, чтобы легко видеть своего двойника – того, кем он являлся партнерше. И, внимательно рассмотрев отражение еще в прихожей, был немало удивлен.
Из зеркала на него пялился блондинистый очкарик с беспорядочной гривой курчавых волос на голове, как у Пьера Ришара. Не пьероришаровскими были лишь нос картошкой и немного массивная нижняя челюсть. Тип был мил, забавен, даже по-своему обаятелен, но не отличался ничем – абсолютно ничем – что могло бы привлечь столь роскошную и пресыщенную самку.

МОЗГ Фарадеева в виде отдельных молекул странствует в дальних мирах, а потому он не видит, как черненькая сглатывает, жадно выдавливает и слизывает остатки белой массы с его члена, плотоядно вытирает губы. Затем поднимается с колен, наклоняется к уху все еще находящегося в полубеспамятстве Фарадеева.
Левая рука ее тем временем, наконец, стягивает с его шеи ненужный галстук, пару секунд повозившись, расстегивает несколько верхних пуговиц на рубахе. Как кошка в закрытую дверь, скребется ногтями к Фарадееву в грудную клетку:
- Ми-илый! Приходи в себя! Нам пора туда…
Взгляд ее настойчиво показывает в сторону широкой гостиничной кровати.
Она встает на четвереньки на самом ее краю. Ноги выступают за далеко периметр - по разные стороны от семеновых бедер. Она берет Фарадеева за член, притягивает к себе. Он покачивается и, чтобы удержать равновесие, опирается одной рукой на ее зад. Потом, сообразив, что так удобнее, кладет на него и вторую руку.
Самка тем временем резко выгибает спину и медленно – по миллиметру – начинает двигать свой зад к его бедрам. Сразу становится туго и горячо.
- Только не двигайся! Пожалуйста! Потерпи!
Шепот ее, горячий, как шипение гейзера в ледяной долине. Она двигается едва заметно, вся дрожа от нетерпения и боли. Фарадеев стоит, замерев, чувствуя каждой клеточкой своего тела эту ее дрожь и все увеличивающийся жар. Нестерпимый и тягучий адский огонь, что засасывает его в себя.
Они доходят до упора, и самка расслабляется, выдыхает. Рука ее медленно - очень медленно – ложится на бедро Фарадеева. Он чувствует, как она подталкивает его. Он аккуратно начинает двигаться. Сначала она придерживает Семена, видимо еще не до конца расслабившись, потом, когда это ей, наконец, удается, принимается подстегивать.
Он смотрит на открывающуюся великолепную панораму – хотя фигура чернявой и далека от идеала, все же она бесконечно прекрасна в своей яростной похоти. «Она похожа на магму, - думает Фарадеев последним уголком своего сознания, еще не охваченным всепожирающим огнем. – Если сексуальность блондинки течет мощно и широко, как река на равнине, то у брюнетки она похожа на потоки извергающейся вулканической лавы, она вся кипит и клокочет».
Фарадеев работает уже как отбойный молоток. Но и она не уступает ему, двигается навстречу, насаживаясь на него с неменьшей яростью и страстью. Она стонет и вскрикивает все громче, и вскоре отдельные крики сливаются в сплошной левиафанов рев. Ревет она, ревет Фарадеев, пожираемый потоками раскаленной лавы, плещущей изо рта, носа, ушей - из всех отверстий этой ненасытной самки, чья неукротимая сексуальность пробуждает такие энергии, о существовании которых бедный очкарик раньше и не подозревал.
А потом вулкан взрывается мощным извержением.

ЛЕЖА через несколько минут рядом с ней на кровати и постепенно приходя в себя, Фарадеев вспомнил, что так и не получил одного важного ответа. Он наклонился к ней, почесал игриво за ушком.
- Обещай, что ты ответишь мне на один вопрос. Почему я?
Она помолчала с полминуты.
- Расскажу только потому, что секс с тобой был великолепен, - чернявая смотрела на Фарадеева так, что он понял: сейчас он услышит нечто странное.
- Когда-то давно у нас в пионерском лагере - что смотришь, я еще успела там побывать - был пионервожатый. Я была в первом отряде, и уже умела доводить себя до оргазма. Делала это не переставая. И всякий раз вечером после отбоя, когда я ныряла под одеяло, чтобы в очередной раз заняться этим, я представляла его.
Чернявая выдержала недоуменно-насмешливый взгляд Фарадеева совершенно спокойно.
- Понимаешь, это был уже развал страны. Кооперативы, шмотки, бабки, первые бандиты – весь этот хаос. А он был такой… правильный! Он символизировал для меня все хорошее, что было в моем детстве – честность, бескорыстие, прямоту, романтику.
Она взъерошила Фарадееву волосы, посмотрела ласково.
- Просто удивительно, до чего точно, фотографически ты на него похож!
Фарадеев усмехнулся.
- Очень романтично. Пионерский лагерь, девушка в стадии полового созревания, мастурбация под одеялом... Красные галстуки.
Рука его скользнула вниз по ее животу, легла всей плоскостью на горячий треугольник между ног с тонкой колючей дорожкой посередине.
- Я просто уверен, что мы должны посвятить наш лучший сегодняшний акт светлой памяти той эпохи.
Ладонь его была уже в движении, пальцы властно мяли ее плоть, раздвигали створки.
- Но ведь у меня…
Он закрыл ей рот долгим поцелуем. Потом внимательно посмотрел в глаза.
- Это ничего. Окропим простыни красненьким.
И с удовольствием увидел хищный отблеск, промелькнувший в бездонных темных колодцах

*Ай-ай-ай-ай,
Ай, моя любовь
Ай, моя смуглянка,
Моего сердца!
(исп.) популярная песенка

Среда и четверг

Девица с растрепанными неряшливо волосами, с размазанной вдвое шире губ помадой, вся какая-то белесая, суставчатая, нездоровая на вид. И самое нездоровое в ней – глаза, неестественно подвижные, живущие своей отдельной жизнью, таящие в себе опасное безумие. Девица смотрит на Фарадеева. Потом резко, почти без замаха, бьет ему в лицо. В челюсть. «Та-ак, это мы играем в Хэнка Муди и «Блудливую Калифорнию». Ну ладно».
Никогда в своей прежней жизни Семен Фарадеев не только не бил женщин – даже помыслить не мог о таком. Ни при каких обстоятельствах. Неизвестно, чего было больше в этом «ни при каких обстоятельствах» - благородства или трусости - но сейчас это совсем не важно. Ибо сейчас это не совсем Семен Фарадеев. Точнее, совсем не он. И его двойник точно знает, чего хочет стоящая напротив белесая девица с бледной кожей, костистыми суставчатыми коленками, в драных (специально, специально!) чулках и коротком дурацком платьице. Девочка-панк. Безумная наркоманка. Известный и едва ли не самый модный в России молодой режиссер.
Поэтому Фарадеев сильно, но чтобы не свалить с ног, закатывает ответную оплеуху. С неудобной стороны, тыльной стороной ладони. Он слышит, как клацают зубы у нее во рту, она отшатывается. Но тут же кидается на Фарадеева, повисает у него на шее, впивается в губы поцелуем «Помаду надо вытереть с лица этой ёбнутой», - только и успевает подумать Семен, как она пребольно кусает его за губу. Он отшвыривает ее, но она снова бросается ему на шею. На сей раз вся, обхватив ногами его бедра.
Продолжая яростно целоваться, Фарадеев расстегивает ремень, ширинку – и брюки вместе с трусами скользят на пол. Он делает шаг, выходя из сброшенного тряпья, тянется правой рукой под ее бедро, нащупывает свой готовый лопнуть от напряжения член. Чуть сдвинув в сторону узкую полоску трусиков, насаживает всю девочку на себя. Она тихо охает, закрывает глаза. Концентрация безумия в комнате сразу падает до предельно допустимых значений.
Он смотрит назад, делает несколько аккуратных шагов, спиной опирается о стену. Крепче сжимает худые ягодицы, и начинает драть девочку-панка, одновременно работая ногами и мышцами таза, и немного подбрасывая ее на полусогнутых руках. Минуты через три такой скачки сердце Фарадеева колотится, как у марафонца на последнем круге, забиваются бицепсы. «Интересно, долго я еще так выдержу?»
На полусогнутых он делает несколько шагов к дивану. С облегчением сгружает ее, валится сверху сам, попутно сдирая с девочки-панка остатки одежды. Сгибает ее ноги до упора - коленками в грудь. Сам располагается ниже, сев задом на свои пятки и широко разведя колени. В этой позе член Фарадеева трется о верхнюю стенку ее влагалища. И моментально стоны ее становятся сильнее, она закусывает губу. «Не все ученые верят в существовании в женском влагалище точки G», - всплывает откуда-то из тех ячеек памяти, где хранится разный информационный мусор. «Хуй вам в рот, ученые, - зло думает Фарадеев, - вот она самая в действии!»
«Да, так, еби меня, еби…», - яростно шепчет тем временем безумное существо, и Фарадеев старается, мощно двигается в ней, стискивая ладонями ее задранные ляжки. Вид в этой позе открывается замечательный. Он видит ее всю – бледную, почти безгрудую, с прозрачной синюшной кожей, синими прожилками вен, костистыми суставами коленей, локтей, плеч. С распахнутой, ярко-красной вагиной, едва не дымящейся от похоти.
Похоть захлестывает по самую макушку и самого Фарадеева. Странно, но вызывает ее именно вид этого неженственного, полдудетского тела, этот бледный и чахлый городской цветок. Девочка-безумие, девочка-хулиган, девочка-эпатаж.
«Права была, сучка! Секс под кокаином – это нечто особенное», - успевает подумать Фарадеев, прежде чем кончает и валится на худое тельце в полном изнеможении.

ВСЕ пошло не по плану. Они ввалились на какую-то богемную тусовку – художники, фотографы, модели, актриски и дорогие проститутки, наркоманы всех конфессий. Огромная квартира - высота потолков метров под пять, с бесчисленным количеством комнат, окна выходят на Тверскую. Причем, ниже памятника конному Долгорукому.
Фарадеев присмотрел себе молоденькую актриску с вьющимися каштановыми волосами, чуть вздернутым носиком и огромными наивными глазами. Весь ее вид, казалось, говорил: «Что я делаю в этом вертепе?» Однако, судя по лихорадочному блеску глаз, делала она ровным счетом то же, что и остальные, - долбила кокаин.
Фарадеев уже попался пару раз акртиске на глаза, почувствовал мгновенно вспыхнувший интерес, когда внезапно увидел ЭТО. Она лежала на пузе посереди одной из комнат, болтая ногами в воздухе. На ногах были какие-то клоунские тапки и чулки в крупную аккуратную дырку. Платье, естественно съехало, и Фарадеев отчетливо рассмотрел худой зад, на котором болтались телесного цвета трусики. Выше трусиков был виден пояс, к которому, в свою очередь, цеплялись чулочные пажи.
Перед существом на полу лежала свежая, только что вышедшая книга Виктора Олеговича Пелевина «Ананасная вода для прекрасной дамы». На книге были раскатаны пять аккуратных белых дорожек.
Девица почувствовала взгляд, обернулась, посмотрела на Семена снизу вверх.
- Новый Пелевин вышел, - пояснила она. – Вот, читаю. Не изволите присоединиться?
И шумно втянула ноздрей через изящную эбонитовую трубочку одну из дорожек.
- С удовольствием, - внезапно для себя ответил Фарадеев и прилег рядом.
- Не мешает? – вежливо осведомился он. Носовую перегородку девицы пронзала внушительных размеров пирса с шариками на обоих концах, слегка выступающими за контур носа.
- Не-а, помогает! – ответила белокурая. – Это мой дозатор. Чтобы лишнего не хапнуть.
Несколько полутемных фигур, сидевших и полулежавших у стен, – свита звездной девочки - подобострастно захихикали.
- Что-то новый роман идет не очень, - девица характерно шмыгнула носом. - Прошлый, про графа Толстого читался легче. Попробуй, может тебе покатит.
Она пододвинула к Фарадееву книгу с бегущими по ней четырьмя снежными дорогами, протянула трубку. Вблизи он рассмотрел ее макияж. Он был нарочито чудовищен. «В образе девушка. Амплуа – Кортни Лав. Значит, я сегодня буду кем-то вроде Курта Кобейна», - подумал Фарадеев и с силой втянул ноздрей нехилую дорогу.
Зеркало в квартире нашлось. Ну да, с натяжкой его второе я сегодня можно было назвать русским Куртом Кобейном. В прошлом. В настоящем некогда популярный рок-музыкант почти не писал песен и не выпускал новых дисков ввиду злоупотребления тяжелыми наркотиками самого разнообразного действия и генеза. Короткий ежик каштановых волос, кошачьи круглые очки, чтобы скрыть глубоко впавшие глаза, нездоровый цвет лица, говорящий о том, что печень его вырабатывает уже остатки ресурса, положенного ей природой. «Какой из него любовник – помрет еще во время секса», – скептически оценил свою сегодняшнюю маску Фарадеев.
Но «Кортни Лав», похоже, так не считала. Как только с обложки исчезла последняя дорога («Ну вот и прочитали Виктор Олегыча!»), она полезла Фарадееву между ног, взяла его за яйца. Да так и водила по квартире за собой из комнаты в комнату, не выпуская даже тогда, когда изображала на лице притворную улыбку для знакомых или по-телочьи лобызалась с подругами: «Ха-ай»!
К счастью, бродили недолго. Она вскоре накинула какой-то дурацкий плащ и потянула Фарадеева к выходу. Они вышли в слякотный ноябрьский московский дворик. Там девочка-панк, наконец, отпустила семеновы яйца, сунула в рот сигарету, став еще больше похожей на Кортни Лав. Пока возилась с пультом от машины, огонек осветил ее лицо. «Господи, как же я ЭТО ебать буду?» - мелькнула у Фарадеева шальная мысль.

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, вполне нормально. После сцены с мордобитием и первого торопливого секса ему почти сразу захотелось ее снова. Фарадеев схватил ее, как была – в образе (девочка-панк, похоже, из него вообще никогда не выходила), грубо перегнул через спинку кресла. Пристроился сзади. Драл ее, больно и звонко шлепая по худой заднице. Вскоре обе половинки превратились в одно сплошное красное пятно.
- Мммм…. – наконец замычала надежда отечественной режиссуры, схватив Фарадеева за запястье. Он было решил, что переборщил.
- Там… в гардеробной… хлыстик.
Фарадеев прокрался в гардеробную (беспорядок в дорогой, не без изыска декорированной квартире режиссерши был ужасающий), нашел там предмет, похожий на мухобойку. Впрочем, длинная тонкая ручка из приятной на ощупь пластмассы с удобной петлей на рукояти и полоской кожи на упругом кончике говорили о том, что били вещицей явно не мух.
Фарадеев вернулся к отдыхающей попой кверху девице, снова пристроился сзади, приноровился к хлысту. Дело пошло резвее. Резкие движение членом Фарадеев перемежал упругими – с оттяжкой – ударами хлыстом. Вопли растрепанной белокурой сучки становились все громче, пока она не кончила, бурно, в голос рыдая. Живого места на ее тощей заднице не было.
Потом она курила, лежа в кровати, раскинув в разные стороны бледные ноги, так, что ее натертая, натруженная плоть бесстыже раскрылась – и внешние, и внутренние дверцы.
- Пусть проветривается, - весело сказало чудовище, уловив семенов взгляд.
Она отобрала хлыстик, дурачась, шлепала им Фарадеева по ляжке, брала за кончик и рукояткой пыталась залезть к нему в зад. Он лениво отбивался.
- Хочу девочку, - вдруг сказала она, посмотрев Фарадееву прямо в глаза.
Он недоуменно поднял бровь.
- Давно хочу одну сисястую хохляцкую корову. Знаешь певичку… - она назвала фамилию. Певичку такую Фарадеев, и особенно его правая рука, знали неоднократно. Сочная – кровь с молоком – юная хохлушка была как раз в его вкусе.
- Завтра туса во второй половине дня. Она там будет. Поможешь мне? – режиссерша бросила окурок в пустую бутыль.
Он коротко кивнул.
- Тогда ты остаешься сегодня у меня, - тон ее не терпел возражений.
- Есть одно условие. Больше никакого кокаина.
Режиссерша взъерошила Фарадееву волосы.
- Ну конечно. Иначе не уснем. Будем бухать!
Он вздохнул и послушно поплелся к бару за очередным вискарем.

ОНА стоит у зеркала, любуясь собой. Руками снизу поддерживают массивную грудь, так, что темные напряженные соски целят строго вперед. Без поддержки ее натуральная хохляцкая трешка с плюсом немного подвисает. Что, впрочем, совсем ее не портит.
Тонкая гибкая талия. Широкие упругие бедра – слишком широкие при нынешней моде на анорексичных вешалок. На вкус Фарадеева – самый раз. И при этом – тонкие изящные икры, хрупкие запястья, идеальная линия плеч. Густая грива темных волос в мелкую кудряшку. Смуглая загорелая кожа. Две тонких черных дорожки, буквой V расходящиеся от лона. Она откровенно любуется собой – поворачивается к зеркалу левым бочком, правым, сгибает ножку в коленке, оттопыривает попку.
Фарадев не сводит с певички глаз.
- Самовлюбленная фригидная сучка, - прерывает просмотр режиссерша, надувает и громко лопает ярко-желтый шарик жевательной резинки. Сегодня она в образе японской анимэшки.
Что кудрявой певичке на самом деле никто не нужен, а сексуальность ее находится в зачаточном состоянии, Фарадеев понял, как только ее увидел. Но мысль его точно выразила умненькая режиссерша:
- Она дрочит сама на себя.
Об этом говорили и ее предпочтения – тот, кого она видела вместо Фарадеева, был настоящим красавчиком с трехдневной щетиной, мужественной челюстью и голубыми глазами с поволокой. Мужчина тоже явно относился к категории кончающих лишь от себя.
- Ничего, сейчас мы ее от фригидности полечим, - задумчиво роняет девочка-панк, к которой Фарадеев за сутки уже успел проникнуться симпатией, и принимается строить мизансцену. Сегодня она на площадке – и режиссер, и художник, и декоратор и исполнительница главной роли. Фарадеев же выступает в роли ассистента: подай, принеси, лижи, вставляй…

КОГДА только приехали, девочка-панк быстро раздела грудастую певичку, заставила Фарадеева ее трахнуть. Сама же лежала рядом, гладила ее по груди и бедрам, смотрела неотрывно в глаза. Но, хотя певичка и закатывала томно глазки, прикусывала губку, до развязки дело так и не дошло. Зато Семен, крайне возбужденный прекрасным холеным телом, узкой дырочкой, а главное – присутствием девочки-панка, успел кончить даже дважды.
Теперь он, немного уставший, с изумлением смотрел, как возле кровати один за другим появляются разнообразные предметы. Несколько белых шелковых шарфов и один черный. Ведерко со льдом, большие восковые свечи. Режиссерша притащила металлический чемоданчик с двойными ручками, похожий на те, в которых домовитые мужчины хранят инструмент. Чемоданчик был абсолютно белым, с красным крестом на боку.
- Скорая. Сексуальная. Помощь, - сказала раздельно, лопнула очередной пузырь бабл-гама и принялась извлекать из чемоданчика дилдо самых разных форм и размеров, включая весьма экзотические.
- Ты не поверишь, но мне больше всего нравятся дешевые китайские игрушки. Смотри, какой забавный!
Девочка-панк продемонстрировала средних размеров дилдо. Нажала кнопку на расположенном отдельно пульте – и искусственный член ожил, замигал синим светом, под силиконовой кожей принялись перекатываться внушительных размеров шарики, а головка изогнулась под небольшим углом и начала вращаться.
- Очень удобно – анальный вибратор отдельно, - она кивнула на конусовидный предмет, болтающийся на конце второго шнура, выходившего из того же пульта.
Фарадеев посмотрел на певичку. Глаза ее были широко раскрыты, в них стоял непередаваемый ужас. Режиссерша бросила на нее озабоченный взгляд.
- Будем расслабляться. Хоть и не моя это тема, но придется.
В руке у нее волшебным образом появился внушительных размеров косяк.
- Я не курю гандж, - воспротивился было Семен.
- Какой гандж, дорогой – отборная трава. Натурпродукт. Так что, давай, взрывай! – и решительно протянула косяк Фарадееву.

ВЕЛИКОЛЕПНОЕ нагое тело распято между спинками кровати. Руки и ноги привязаны к металлическим изголовьям белыми шелковыми шарфами, глаза девушки завязаны черной полоской, немного примявшей ее роскошные кудри. Она тяжело дышит и то и дело облизывает сухие губы.
Четыре руки – две мужские и две женские, почти девчоночьи – глядят это роскошное тело, играют на нем, как на совершенном музыкальном инструменте. Они касаются его в разных местах – на внутренней стороне бедер, у пупка, возле сосков, на шее, водят по губам. Потом, по команде режиссерши, вдруг замирают, давая разгореться огоньку жадного нетерпения.
Несмотря на весь этот девятисполовинойнедельный, сиропно-клубничный антураж, Фарадеев видит, что игру девочка-панк ведет уверенно. Тело дрожит под умелыми прикосновениями, покрывается гусиной кожей. Фарадеев чувствует певичкино возбуждение, оно передается и ему.
Режиссерша зачерпывает из ведерка горсть льдинок. В руку Фарадеева вставляет свечу, требует поджечь. Она прикасается льдом к бархатистой коже, проводит по ней, оставляя короткую влажную дорожку. Каждый раз – в новом неожиданном месте. И каждый раз тело певички вздрагивает, выгибается.
Тогда она дает знак Фарадееву. И после очередного ледяного прикосновения, выдержав паузу, Фарадеев капает на кожу раскаленным воском. Певичка тихо вскрикивает, делает несколько коротких и резких вдохов, как при сильном испуге.
- Больно, - сухо шелестят ее губы.
Режиссерша успокаивает ее несколькими ласковыми прикосновениями. И все повторяется. Лед и ожог – через короткие промежутки. До одури, до изнеможения. Пока певичка не начинает просить пощады.
Тогда мучительница кладет пятерню на затылок Фарадеева и приближает его лицо к широко распахнутому лону. Фарадеев видит прямо перед глазами аккуратную и необыкновенно красивую певичкину вагину с выбритым на лобке изящным V, видимо, означающим Victory - окончательную и бесповоротную победу этой роскошной пизды над враждебным миром.
«А вот нам до победы еще далеко», - думает Семен и касается языком влажной, похожей на лопнувшей тропический фрукт плоти. Певичка вздрагивает, а Фарадеев успевает заметить, как режиссерша достает из заветного сундучка здоровый – сантиметра 22 – абсолютно черный вибратор-реалистик и скрывается с ним в ванной.
Некоторое время Фарадеев трудится над певичкиной вагиной, слыша звук льющейся воды. Затем девочка-панк возвращается кошачьими шагами. В руке она крепко сжимает дилдо.
- Надо было его нагреть. Холодный обламывает, - она прижимает черный удивительно реалистичный член к щеке Фарадеева. Он действительно почти горячий – его температура на несколько градусов выше температуры тела.
Режиссерша отстраняет Семена, берет двумя руками черный реалистик и аккуратно вводит его в распятую на кровати и уже доведенную до безумного возбуждения певичку. «О-ох», - только и может выдохнуть та.
А белокурая садистка откровенно дразнит свою жертву. Она постепенно вводит дилдо, давая ей привыкнуть к размерам. Затем поворачивает регулятор, включая вибрацию. Сначала на небольшую частоту, потом все быстрее. Понемногу начинает двигать дилдом в вагине. Постепенно движения ее убыстряются, и вот уже она яростно трахает распростертое на кровати тело огромным вибрирующим черным членом. Фарадеев, наглаживающий массивную грудь певички, видит бешеный огонь, горящий в глазах насильницы.
«Вот сука! - восхищенно думает он. – Блондинистая арийская сука!»
А та, тем временем, резко вынимает дилдо из певички, замирает. Не дает и Фарадееву прикасаться к ней - держит мучительную паузу.
Крик. Конвульсии. Капельки крови на прокушенной губе.
Пауза длится вечность.
- Дай мне его! Ну, пожалуйста, - шепчет уже не контролирующая себя певичка.
Режиссерша надувает и лопает очередной шарик.
- Еще проси! Убедительней!
Та просит.
Тогда черный член снова медленно раздвигает влажные половые губы. И все повторяется сначала.
Пока, наконец, в студенистом времени, в которое, похоже, добавили слишком много желатина,– так семенова мама однажды испортила желе к празднику, сделав его почти резиновым, - Фарадеев не слышит тонкий, рвущийся откуда-то из самых глубин певичкиного естества первобытный крик:
- Ох, мамочки! О-ох, мамочки!!!
Мучительница замедляет движения. Но пытка еще не окончена. Она упрямо держит дилдо внутри, почти без движения, лишь постепенно добавляя вибрации, потом начинает медленно двигать им снова. Не проходит и пары минут, как певичка взрывается повторным оргазмом. Потом еще раз и еще. Пленница бьется, силясь вырвать руки из шелковых пут, чтобы прекратить сексуальную пытку, орет как сумасшедшая и выгибается. А невозмутимая мучительница, придавив одной рукой ей живот, другой трахает и трахает ее огромным черным членом.
И когда все стихает. Когда певичка расслабляется. Когда тело ее – потное, источающее мускус и еще какой-то новый животный запах, которого раньше – Фарадеев уверен в этом – оно никогда не издавало; когда это измученное совершенное тело, наконец, в изнеможении вытягивается на простынях, только тогда режиссерша вынимает дилдо.
- Я вижу, ты готов – рука ее обхватывает готовый лопнуть от напряжения член Фарадеева. Она подталкивает мужчину к полумертвой от множественного оргазма певичке:
- Твоя очередь!

ПОТОМ они лежали на кровати – два тела вперемешку, белесое и смуглое, музыкант и инструмент, жрица и новообращенная. Режиссерша нагло сложила ноги на певичку. И та позволяла ей, нежно гладила ее костлявые коленки, смотрела на нее глазами, в которых Фарадеев читал… нет, это была не влюбленность и не обожание. Скорее, радостная покорность. Признание права сильного. Готовность слушаться и подчиняться существу другого, более высокого ранга.
Фарадеев лихорадочно нашел в полутьме брюки, носки, рубаху. Оделся. «Картина маслом: покорение арийцами варварских южных племен», - подумал ехидно.
Высшее существо тем временем надуло губами очередной розовый пузырь. Пузырь громко лопнул, и Фарадеев тихонько прикрыл за собой дверь.

Пятница

Фарадеева в комнате как бы нет. Вернее он есть незримо, присутствует в качестве безмолвного наблюдателя.
В комнате двое. На кровати – блондинка, голова чуть запрокинута, руки запущены в волосы плотного мужчины.
Лицо блондинки с немного избыточной нижней челюстью знакомо каждому в стране, кто за последние десять лет хоть раз включал телевизор. Однако сейчас она не похожа на ту наглую суку, какой все ее знают. Она расслаблена, черты ее смягчились, сделав похожей на обычную домашнюю женщину, в полуприкрытых глазах и движении рук чувствуется… нежность?
Мужчина тоже достаточно известен. Он телеведущий. Уже не молодой, но молодящийся, чернявый, насмешливый с хитрым прищуром глаз. Когда он говорит, то нарочито цедит слова - медленно, веско, как будто льет ледяную водку через горлышко с дозатором.
Мужчина лежит, приблизив лицо и руки к тому месту блондинки, откуда у всех нормальных женщин когда-нибудь рождаются дети. Двумя указательными и двумя большими пальцами, заключенными в ромб, он держит ее половые губы. Причем, не просто держит, он открывает и закрывает их в такт словам.
Брюнет разговаривает с вагиной блондинки.
На самом деле, он говорит за обоих. Свои реплики он произносит нормальным голосом, когда же говорит за вагину, меняет голос на пискляво-девичий, артикулируя фразы синхронными движениями половых губ.
Мужчина: …Конечно, твоя Хозяйка не такая сука, какой хочет казаться. Все гораздо хуже.
Вагина: Что плохого в том, что она альфа-самка? Она такой родилась.
Мужчина: Она не хочет быть альфа-самкой. Из кожи вон лезет, чтобы не быть.
Вагина: Вот те нате! А кто же она? Типичная альфа-самка!
Мужчина: В чем цель альфа-самки? Первое – заполучить в пользование альфа-самца. В течение жизни - нескольких альфа-самцов. Иногда допуская к себе бета и гамма – для поддержания тонуса. И второе – давить всех других самок в зоне видимости, которые хотя бы теоретически могут составить конкуренцию.
Вагина: Так Хозяйка и давит!
Мужчина: Совершенно верно. Со вторым признаком все в порядке. А вот с первым неувязочка. Не хочет она никакого самца. Она вообще не хочет давать никому – ни альфе, ни бете, ни гамме.
Вагина: Неправда! Хозяйка любит ебаться!
Мужчина: Твоя Хозяйка хочет ебать всех сама. И мужиков, и баб, и все движимое и недвижимое в поле зрения.
Вагина: Просто смена ролей.
Мужчина: Не просто. Она на самом деле хочет, чтобы у нее был хуй. Она хочет иметь им баб и мериться с мужиками. Более того, она уверена, что он у нее есть. Притом самый большой. Норовит его все время достать. А там ничего нет. Поэтому и слывет неадекватной.
Вагина (обиженно): У нее нет хуя, у нее есть я! И я хочу, чтобы меня холили и лелеяли. Чтобы меня ебали – сладко, вкусно, как сегодня. Мастэр (произносит именно так – на иностранный манер), научите ее, пожалуйста, тому, как девочка должна обращаться со своей писей!
Тут голос подает блондинка. Он низкий, немного с хрипотцой, но довольно приятный. Она едва заметно шепелявит.
Блондинка: А сам-то! Ты ведь меня сегодня даже не трахнул по-настоящему.
Мужчина: Если бы я это сделал, то ты бы меня скоро сожрала. Да и так попытаешься. Ведь я видел, что никакого члена у тебя на самом деле нет. Только я тебе не по зубам - подавишься.
С блондинкой мужчина разговаривает суше и надменней, чем с вагиной, и еще заметней цедит слова.
Мужчина: И вообще помолчи! Я говорю не с тобой, а с твоей пиздой.
И уже гораздо мягче:
- На чем мы остановились, дорогая?..

РАЗ-ДВО-ЕНИЕ. Вот что начинало по-настоящему беспокоить Фарадеева.
Он сидел в давешнем ресторане-поезде. Уже разделался с овсянкой с клубничным джемом и приступил к тостам под дымящийся ароматный кофе. Фарадеев думал. Вернее, ему казалось, что он думает. На самом деле, это мысли владели Фарадеевым, а не он ими. Они возникали совершенно спонтанно, неслись куда-то, увлекая несчастного отпускника за собой, больно колошматили его о торчащие тут и там его же собственные принципы, об его представления о том, как устроен мир и как в этом мире следует существовать.
Дело было даже не в том, что все эти женщины, с кем у Фарадеева был секс в эти безумные дни, принимали его за кого-то другого. Дело в том, что ОН И БЫЛ кем-то другим.
Он проанализировал все свои короткие блистательные интрижки и кое-что понял. Кем был Фарадеев-истинный? Нюней и рохлей, робеющим и теряющим дар речи при виде любой мало-мальски симпатичной телки. Его вечным уделом были толстушки и дурнушки – такие же несчастные существа, обезумевшие от долгого отсутствия мужской ласки.
Да, он вложил в свою мужскую привлекательность некоторое количество денег. Он настроился немного поиграть в самца классом повыше, с тем, чтобы обмануть и затащить в постель какую-нибудь из тех совершенно не отличимых одна от другой девиц, слетевшихся в Москву, чтобы подороже продать свою свежесть и красоту.
И это даже могло у него получиться. Раз или два. Но то, где в итоге он оказался, - это была совсем не его лига. Даже если бы парень из дворовой хоккейной команды заявился на финал Кубка Гагарина и с ходу уделал там всех, это было бы менее удивительно.
И дело было даже не в психологии. Он ведь физически не умел ничего из того, что вытворял в постели с богинями московских салонов. Не видел даже в порнухе. По всему выходило, что это был действительно не Фарадеев. Тогда кто?
Этот вопрос волновал его еще вот почему. Как-то довольно давно, измученный своими амурными неудачами, Семен решил закончить курсы пикаперов. Тогда это было модно: молодые и ушлые гуру съема обучали эффективным приемам соблазнения. Стоили курсы недорого. Фарадеев даже собрал нужную сумму. Скачал всю информацию, какую нашел. Прочел несколько книг, более-менее разобрался в теории.
И не поехал.
Дело в том, что вся пикаперская наука была основана на обмане. Для того чтобы соблазнять красоток с хорошей результативностью, ему каждый раз пришлось бы врать. Прикидываться не тем, кто он есть на самом деле. Ломать себя, менять свою внутреннюю сущность. Становиться тем, кем становиться он не хотел, - лживым скользким ублюдком.
Одна из тех фраз, что случайно врезаются в память, да так и остаются там навсегда, гласила: «Думай как Будда, говори как Будда, веди себя как Будда – и, в конце концов, станешь Буддой». Применительно к ситуации это звучало так: «Веди себя как ублюдок – и, в конце концов, станешь ублюдком».
И когда он понял это, то решил: уж лучше спермотоксикоз. Лучше тихие мастурбации на картинку в телевизоре или мониторе, мутные нездоровые эротические сны. Как ни странно, себя Фарадеев любил. Становиться ублюдком он был не готов.
Прервал его раздумья телефонный звонок. Это был Лабунский:
- Сёма, ты уже встал? Завтракаешь? Прекрасно! Мы едем на ипподром!
Мысли куда-то улетучились. Фарадеев вытер губы салфеткой и попросил счет.

ЛОШАДИ были модным московским увлечением. На соревнования по выездке собирался весь свет.
Они с Лабунским как раз осматривали лошадей – по легенде Семен, чтобы быть в тренде, построил у себя в Подмосковье небольшую конюшню и решил прикупить пару жеребят. Они уже приближались к выходу, когда двери распахнулись и влетела она. В костюме всадницы – обтягивающее трико, высокие сапоги, тонкий хлыстик в руке.
Фарадеев в упор взглянул на блондинку. Она столько времени проводила в телевизоре, что он уже давно перестал обращать на нее внимание. «А она относится к тому типу женщин, кому годы идут на пользу!» Первая Сука Всея Руси стала женственней, черты ее, некогда резкие и несуразные, немного сгладились и округлились.
Суперзвезда тем временем окатила Лабунского ледяным взглядом и одними губами прошипела: «Выйди!» Тот послушно ретировался.
- Теперь, когда мы одни, скажите.
- Что? – не понял Фарадеев.
- Ну, не придуривайтесь. Скажите, что прощаете меня. Я прямо сейчас, глядя вам в глаза, прошу у вас прощения. Хотите на колени встану?
Она посмотрела на Фарадеева умоляющим взглядом несколько секунд, а потом и впрямь бухнулась на колени – прямо в сырой, взрытый лошадиными копытами грунт. Подползла на четвереньках, потерлась по-кошачьи о семенову ногу.
Тот наблюдал за этой сценой отстраненно, с интересом. Блондинка подняла глаза.
- Ну что мне еще сделать, чтобы вы меня простили? Хотите меня выпороть? Прямо здесь? – она с готовностью протянула Фарадееву хлыстик.
- Выпороть? Интересно! – по лицу Фарадеева промелькнула улыбка, мгновенно отразившаяся вспышкой радости в глазах стоящей на коленях в грязи светской львицы.
Пороть ее он не стал – к чему повторяться.

ФАРАДЕЕВ смотрит на вытянувшуюся перед ним на кровати девушку. «Тело, конечно, ухоженное, вылизанное на все сто. Но ей далеко до вчерашней хохлушки. У той красота естественная, животная. А здесь все - тюнинг».
Он уже не задумывается, откуда умеет то, что собирается сделать со светской львицей. И кто на самом деле будет это делать. Он достает пузырек детского масла, выливает изрядно блондинке на живот, затем обильно умащивает руки.
Не торопясь растирает масло по ее животу, бокам, бедрам. Начинает с силой массировать. Массаж этот не похож на обычный – он намеренно делает упор те зоны, прикосновение к которым вызывает возбуждение. И все же это самый настоящий массаж. Он разогревает тело блондинки, готовит его к тому, что произойдет дальше.
Наконец решив, что подготовил достаточно, мужчина вводит ей по влагалище сначала один палец. Потом два. Нежно массируя внутреннюю стенку, вверху в углублении, спрятанном под лобковой костью, находит чувствительную зону. Отдача сразу становится на порядок выше.
Мужчина концентрируется на этой зоне, одновременно другой рукой чуть нажимая на лобок снаружи, точно напротив найденной точки. Через некоторое время он вытаскивает пальцы. Складывает их лодочкой. Мгновенье – и внутри блондинки оказывается уже вся пятерня.
Она резко и протяжно стонет – то ли от боли, то ли от наслаждения. Тело ее выгибается. Готовый к этому мужчина второй рукой придерживает ее. Та рука, что находится снаружи, продолжает массировать жирное, маслянистое тело блондинки, одновременно с силой прижимая его к кровати в те моменты, когда она пытается сопротивляться.
Другая же рука сильно и жестко трахает ее всей пятерней. Кисть его скрывается во влагалище почти целиком и снова выскальзывает наружу. При этом подушечки пальцев не перестают стимулировать точку G.
Это тяжелая работа – запястье немеет, пальцев мужчина почти не чувствует, через некоторое время начинает ныть плечо. Но мужчина уверен в том, что делает.
Кончая первый раз, светская львица рычит и мяукает, как настоящая дикая кошка. Он продолжает трахать ее рукой, не снижая темпа. Не прекращает он и после второго оргазма, и после третьего.
Она начинает биться, вопить:
- Хватит! Пожалуйста! Я больше не могу!
- Мо-ожешь, - сквозь зубы выдавливает мужчина, продолжая трудиться над телом девицы, едва удерживая его свободной рукой.
И вдруг, словно почувствовав что-то, прекращает движения.
Комнату оглашает яростный животный рев.
Мужчина еще полсекунды держит всю пятерню в вагине. Затем медленно вынимает. И сразу вслед за этим из разодранной, разъебанной дыры бьет приличный – сантиметров двадцать – фонтанчик пахучей жидкости. Потом еще один – помельче. И за ним еще третий.
Простынь моментально превращается в топкое болото.
Мужчина гладит бьющуюся в конвульсиях, рыдающую блондинку по волосам:
- Ну вот и все, милая! Все хорошо! Ты не описалась, не бойся. Это эякулят. Это называется мокрый оргазм.
Фарадееву, все это время как бы со стороны наблюдающему за происходящим, хочется закрыть глаза. Но сделать этого он отчего-то не может.

МУЖЧИНА: Тебе было хорошо сегодня?
Вагина: Да-аа… Очень!
Мужчина: Надо делать это регулярно. Договорись с Хозяйкой, чтобы тебя трахали всегда, а не раз от разу.
Вагина: Я попробую, Мастэр. Ведь когда тебя трахают регулярно – это и есть счастье?
Мужчина: Нет.

Суббота

Стрип-клуб внутри был устроен замысловато. Узкие длинные коридоры перемежались залами, в каждой из которых сексуальный порок обращался к посетителю своей новой гранью. Остров лесбо, угодья садо-мазо, сады фетишизма, окна вуаеризма и прочее, прочее. Фарадеев был уверен: если бы не Уголовный кодекс, число уютных мирков в этой секс-вселенной было бы куда больше.
Лабунский, устроивший приятелю экскурсию, полушепотом вводил в курс – рассказывал про мероприятие, которое должно будет здесь состояться, и про людей, что на него собрались.
- Это десятилетие одного очень закрытого и очень влиятельного клуба. Клуба московских ёбарей. Конечно, география членов клуба шире – от Калининграда до Сахалина, но костяк, составляют именно москвичи.
Фарадеев слушал, то и дело отвлекаясь на проносившихся мимо официанток и стриптизерш, некоторые из которых были просто ослепительными. При этом совершенно не похожими одна на другую. Видимо, хозяева заведения точно знали ответ на вопрос, каких женщин любят мужчины: разных.
- Начиналось все как рядовой интернет-форум, на котором обсуждалось качество услуг московских проституток, - продолжал лекцию Лабунский. - Но хозяева сайта пошли по нетрадиционному пути. Не стали жестко модерировать и удалять отрицательные отзывы. Они поступили с точностью до наоборот – закрыли на форум доступ сутенерам. И площадка резко вырвалась вперед. Просто потому, что здесь можно было найти действительно объективную инфу.
- И как это переросло в клуб, да еще и влиятельный?
- Очень просто. Сначала сформировалась информационная база. Потом начало формироваться сообщество. Которое, к слову, стало реально влиять на качество секс-услуг в Москве. Ведь плохой отзыв на форуме автоматически означал сокращение числа клиентов. Потом наиболее активные форумчане стали встречаться, общаться. И с удивлением увидели, что костяк – это вполне успешные мужики в возрасте между тридцатью и сорока, как правило, имеющие свой бизнес или менеджеры вышесреднего звена. То есть, люди примерно одного круга. Они стали делиться контактами, вместе трахать блядей. Это называется здесь «сексии».
Лабунский кивнул кому-то, кому-то пожал руку. По всему выходило, что его здесь знали.
- А дальше – чистая психология. Если сегодня вы с кем-то дерете одну и ту же тёлку, то вы уже не просто случайные знакомые. Вы почти братья. На форуме ходит много легенд. Например, как двое познакомились на такой вот сексии. Один - банкир, другой – бизнесмен. Которому нужно было срочно легализовать неучтенную наличку. На следующий день бизнесмен просто приходит к банкиру в кабинет, кладет ему на стол сумку с полумиллионом долларов и бумажку со счетом, куда их нужно закинуть. «Процент, - говорит, - возьми свой обычный». И уходит. Никаких договоров, никаких расписок.
- И что, ни разу никто никого не кидал?
- Не знаю. Я не слышал. Люди дорожат членством в клубе. А любой кидок – это мгновенно и навсегда испорченная репутация.
Лабунский с Фарадеевым протиснулись через группу веселых, прилично одетых мужчин среднего возраста. Илья со всеми здоровался, представлял Фарадеева, называя ник. Тот пожимал руки, вежливо кивал. На новичка маститые форумчане смотрели без интереса. Что Фарадеева отнюдь не смущало. Он упивался своей значительностью тайно: «Вот если можно было бы рассказать…». Впрочем, судя по всему, тут многим было что порассказать.
Поднялись по лестнице, вошли в основной зал. Там было достаточно просторно. Народу - на глаз человек сто. Все ждали начала действа. Отдельно стоял довольно пестро одетый, невысокий и очень худой человек с лобастой головой, резко очерченными скулами и торчащими ушами. К нему то и дело подходили официантки и стриптизерши и, получив ценные указания, ретировались. Всем входившим лобастый пожимал руку, расплывался в широкой улыбке.
- Это главный пиздовладелец Москвы, - пояснил Лабунский, проследив взгляд Семена. Хозяин этого клуба и еще целой сети. Давнишний завсегдатай и модератор форума. Вот девочки-то его в ахуе – они и не подозревали, что их шеф входит в какую-то тайную секту ёбарей!

- ДАВАЙ, не бойся! Ничего с тобой не будет, я гарантирую!
Женщина с необъятной грудью и столь же необъятной задницей, одетая по-домашнему – в стилизованное шелковое кимоно, не сходящееся на ее рвущейся наружу «пятерке», крошит миниатюрным ножичком коричневато-зеленую субстанцию.
Она ловко отделяет небольшой – со спичечную головку - кусочек. Дает Фарадееву стеклянную трубочку. Кидает вещество на фольгу, щелкает зажигалкой. Нагревает фольгу снизу. Вскоре вещество начинает тлеть. От него поднимается тонкая струйка дыма, которую Фарадеев вдыхает через стеклянную трубочку. Весь дым без остатка. Держит какое-то время в себе, борясь с першинками в горле, потом медленно выдыхает.
Повторяет ту же процедуру для хозяйки. Покончив с этим, оба откидываются в креслах. Они сидят на кухне, довольно просторной, но все же отделенной, вопреки моде, капитальной стеной от остальной квартиры.
- Не люблю я дурь, - говорит расслабленно Фарадеев. Меня с нее то на измену, то на агрессию прибивает.
- Это хороший план. Мне его чеченцы дали.
- ???
- Ну да, ребята из чеченской диаспоры. Классные мужики, кстати. Настоящие. Я с ними дружу, - сейчас женщина абсолютно естественная, домашняя, в ней нет и следа нарочитости и жеманства, на которых строится ее экранный образ.
«Чеченцы значит. Что ж, культурный код понятен. Как и оптимальное сексуальное поведение», - Фарадеев умничает в ожидании прихода. Который на самом деле уже наступил и которого он, как всегда, не замечает.

- КЛУБУ десять лет. Ты представляешь, сколько за это время с его помощью было сделано карьер, сколько бабла было распилено, сколько новых бизнесов завязалось! Ведь люди на форуме сидят далеко не последние. Вон и вон – Лабунский кивнул головой - администрация президента. Вон МИД. Там еще двое чуваков из каких-то федеральных министерств. Этот – из Правительства Москвы. Большинство на форуме давно ничего не пишут. Но связи остались, знакомства, дружба. Делятся телками, ебутся иногда вместе по старой памяти. Секс-мафия!
Илюша, по всей видимости, не преувеличивал. Автопарк на стоянке перед стрип-клубом даже по московским меркам красовался выдающийся. Не считая нескольких десятков суперкаров и просто очень дорогих авто, там хватало и представительских членовозов, на которых разъезжает российское чиновничество. Фарадеев даже заметил, как с одного Рендж-Ровера водитель торопливо снимал мигалку.
Когда входили, Лабунский снабдил Семена именным пропуском и велел выучить ник:
- Чувак взял приглашение, а сам свалил из Москвы. Он новичок, его все равно никто не знает. Так что, смело представляйся им.
Они прошли за столик, устроились на полукруглых красных диванах. Шоу начиналось.
На сцену вышел высокий – под два метра – мужчина с правильными чертами лица. Одет он был в идеально сидящий дорогой костюм. Лабунский склонился к уху Семена: «Это (он назвал ник). Пиздобол еще тот. В хорошем смысле».
- Добрый вечер, добрый вечер, дорогие друзья! Я рад видеть вас на нашем празднике. Рад видеть господ и прекрасных дам. Дам, конечно, особо.
В этот момент полы костюма распахнулись, и взорам изумленной публики предстал огромный раскачивающийся на пружине синий член.
Народ в зале дружно заржал, зааплодировал. Атмосфера как-то сразу трансформировалась в неформальную, почти дружескую.
- И еще я несказанно рад представить свою сегодняшнюю соведущую. Хотя, представлять ее не нужно – все и так ее прекрасно знают. А многие наверняка и не раз вздрочнули под этот волшебный голос за просмотром ее популярной ночной телепередачи.
На сцену, энергично двигая задом, вышла женщина, чьей неумеренно декольтированной грудью раз в неделю любовалась вся страна. Фарадеев впервые видел даму целиком, а не только верхнюю половину туловища. Хоть телеведущая и была на высоких шпильках, бросался в глаза ее небольшой рост. И задница… задница была огромная!
Где-то глубоко внутри Фарадеева зашевелился тихий протест: «Нет! Только не это! Я хочу какую-нибудь стрипуху!»
Телеведущая обернулась, медленно обвела взглядом зал. В итоге остановила его, конечно, на Фарадееве. Глаза ее сузились – она нашла цель.

ЧЕЧЕНСКИЙ план прибивает на агрессию.
Не проходит и пяти минут, как от размеренной светской беседы не остается и следа. Телезвезда стоит перед ним раком на широченной и довольно жесткой кровати. Под ней – куча подушек, широкий - в полный обхват - хозяйский зад вздымается высоко вверх. Фарадеев грубо берет ее за шею, вдавливает лицом в подушки.
Телезвезда что-то мычит. Видимо, протестует. Фарадееву плевать. Он берет прозрачный пузырек с любрикантом, выдавливает едва не половину на отверстие, отнюдь не предназначенное природой для сексуального соития. Грубо – двумя пальцами – продавливает часть смазки внутрь. И сразу, без разогрева, входит. Полностью, на всю длину.
Телезвезда сдавленно стонет.
Фарадеев не ослабляет хватки. Правой рукой он по-прежнему с силой держит ее шею, используя ее в качестве точки опоры. Сам же на нависает над задом тележурналистки. Так, на полусогнутых, он и дерет ее. Дерет в зад, сгибая и разгибая ноги в коленях.
«Надо мышцы бедер качать для таких упражнений», - мелькает у Фарадеева шальная мысль. И другая, отстраненно-холодная: «Не задохнулась бы совсем подруга. А то будет как-то не по-людски».
Судя по всему, задыхаться женщина и не думает. Нашла себе в подушках дырочку и дышит через нее. И, судя по озвучке, даже получает удовольствие.
Фарадеев трахает и трахает вприсядку этот массивный зад, чувствуя, как возрастает возбуждение теледивы, возбуждаясь сам, удивляясь выносливости своих бедер.
Это длится, кажется, вечность. Чеченская дурь дробит время, делает его дискретным, размазывает в пространстве долгим эхом. И Фарадеев не знает уже, третий ли раз содрогается в конвульсиях под ним тело, которое он держит грубо за шею, вдавливая лицом в подушки, третий раз проходят по нему сладостные судороги, или это обман восприятия, просто эхо в его измененном сознании, вызванное принятым наркотиком.
Фарадеева снова нет. Он вытеснен вылезшим откуда-то из глубин подсознания дикарем, ходящим в шкурах и убивающим врагов одним ударом большой сучковатой дубины, загипнотизированным в этот миг большим красивым задом, который почему-то особенно приятно трахать именно в таком, первобытном состоянии.
Наконец, кончает и он сам, и судороги собственного оргазма точно так же размазываются по его сознанию долгим навязчивым эхом.

ОН С ТРУДОМ разгибает ноги в коленях. Бедер своих Фарадеев не чувствует. Завтра ноги будут болеть так, что любой подъем или спуск по лестнице обернется для него жутким мучением. Но еще больше его беспокоит не это. Его беспокоит, что он прочтет сейчас на лице женщины.
Его агрессивность куда-то улетучилась, ушла вместе со спермой, и он снова тот Семен Фарадеев, что и раньше. И он до колик боится увидеть на лице женщины гнев или смертельную обиду: «Может ведь и чеченцам своим пожаловаться».
И тут же усмехается: «Хотя – на кого?» Для нее он – мелькающий в телепроектах и в кино на второстепенных ролях гламурный персонаж, вот уже лет пятнадцать известный своей особо ослепительной улыбкой. На ней список его талантов, похоже, заканчивается.
Но все же Фарадееву немного неловко. Он осторожно поднимает ее лицо. Берет его в ладони, целует катящиеся из глаз слезы. И с огромным облегчением понимает, что это слезы счастья и благодарности. И уже не он, а женщина аккуратно берет его за плечи, кладет на спину. Покрывает поцелуями все его тело – мочки ушей, подбородок, пупок, пальцы на ногах.
И каждый поцелуй отзывается в еще слегка измененном сознании Фарадеева острым приступом тоски.

Воскресение

Семен Фарадеев засыпает. Последнее, что он видит перед тем, как закрыть глаза, - это восхитительная девичья грудь. Даже на картинках не часто встретишь столь совершенную грудь – идеальной формы, упругую, с торчащими призывно сосками. Она не большая, не маленькая – такая, как надо. И даже размер ее Фарадеев отчего-то не хочет определить по привычке. Двушка, трешка – какая разница? Совершенство не измеряется цифрами.
Удивительно, но грудь – не главное, что сейчас занимает Фарадеева. Его наполняет то, что невозможно описать словами. Люди придумали слово «счастье» и слово «покой». К ним еще можно добавить эпитеты: «острое» или «безграничное счастье» и «абсолютный покой». Но эти слова - бледные тени реальности.
Реальность же такова, что голова Фарадеева покоится на коленях самой прекрасной женщины, которая баюкает его. Он засыпает, и ему хорошо.

ЧЕЛОВЕК, как правило, не замечает момента, когда прекрасный сон, который только что вызывал вихрь позитивных эмоций, превратился в мутный и липкий кошмар. Это происходит незаметно, исподволь. Только что были цвета, яркие образы – и вот уже они ушли, тебя окружают только серые тени. Только что ты летал по озаренным светом пространствам твоего сна, радостно взмывал ввысь или просто плыл по течению – и вот уже движешься тяжело и вязко, с трудом передвигая ноги. Только что каждый новый поворот сюжета отзывался радостью, восторгом узнавания – и вот уже ты неприязненно озираешься по сторонам, в душе поселился страх - неизвестность пугает, а не манит.
В такой момент лучше всего проснуться.
Невеселые мысли носились в голове Фарадеева, точно рой рассерженных пчел. Настроение было поганым. Он с отвращением глядел на улыбки, сегодня казавшиеся ему особенно фальшивыми, на стянутые талии и подпертые снизу сиськи, чтобы придать им –дрябнущим – необходимые выпуклость и округлость. На спины, открытые едва не до разделительной полоски задницы. На спинах он замечал выдавленные и замазанные тональным кремом прыщи.
Вся сегодняшняя тусовка, куда его напоследок притащил Лабунский, казалась ему отвратительной. Он не хотел никого из этих стареющих теток, еще несколько дней назад казавшихся ему полубогинями блистательного света. Он не допускал даже мысли, что кого-то из них можно, к примеру, раздеть. Стянуть дорогое платье, стащить трусики, расстегнуть и отбросить лифчик. Не представлял, что их можно разложить на кровати, поцеловать, вставить член. А если бы представил, то его бы мгновенно стошнило.
Фарадеев размышлял над такой резкой переменой настроения - и не находил причины.
Еще несколько дней назад открывшийся удивительный дар вознес его на такие вершины блаженства и тайного могущества, о которых раньше он мог только грезить, мастурбируя в убогой ванной своей хрущобы.
Теперь же ему, натрахавшемуся до одури, до сладкого звона в пустых яйцах, осуществившему самые смелые свои эротические фантазии, было отчего-то нехорошо. Тоскливо, грустно, погано. И отнюдь не потому, что его приключение подходило к концу. Напротив, он все бы отдал, чтобы сей же миг оказаться в своей бедно обставленной квартирке, на видавшем виды кресле, пропитанном запахом пота и спермы.

ОН ОБЕРНУЛСЯ инстинктивно, потому что обернулись все. По залу прошелестел многоголосый шепот: «Смотрите, смотрите – Петя! С очередной порцией лохматого золота. Убогие какие-то…»
Увидел того, о ком говорили, - коротко стриженного немолодого человека еврейской наружности в окружении пяти или семи молодых красоток. Взгляд Фарадеева сразу зацепился за стройную фигурку в простом изящном платьице. Длинные тонкие ножки. Небольшая, но красиво очерченная попка. Прямые темно-каштановые волосы. И какая-то особая стать в изгибе спины, в походке, что-то, что приковывало взгляд.
Фарадеев пробурил в спине глазами небольшую скважину. И девушка, почувствовав взгляд, обернулась.
Чуть вздернутый носик. Конопушки, редко, но метко рассыпанные по носу и скулам. Волосы, постоянно выскакивающие из-за изящных ушек, куда она их аккуратно заправляла, и закрывающие ей пол лица. Которые у нее была трогательная привычка убирать, беря прядку тремя пальцами, как соль в щепотку. Исходящие от всей этой странной и немыслимой здесь девочки удивительные простота и естественность.
Все это Фарадеев увидел в какой-то миг и тут же перестал замечать. Картинка расфокусировалась и уехала на периферию зрения. В фокусе остались лишь глаза. Широко распахнутые, карие. Засасывающие Фарадеева с неотвратимостью черной дыры.
Фарадеев глубоко вдохнул. Перестал сопротивляться. И весь без остатка упал в эти глаза.

ПРИКОСНОВЕНИЯ ее пальцев робкие и нежные, но они жгут, как расплавленный металл. И сладостные ожоги они оставляют не на теле Фарадеева, а на более тонкой материи. Той, которую в этих широтах для удобства принято называть душой.
Почему-то вся эта девочка – молоденькая, стройная, озорная – весь ее вид, взгляд, голос, движения, все это оставляет след не на физической оболочке Фарадеева, не на роговице его глаз, нервных окончаниях, распределенных равномерно по поверхности кожи; звук ее голоса звучит не в ушах, запах ее он чувствует не носом и даже не мозгом. Вся эта девушка проецируется непосредственно на его душу. И потому эмоции она вызывает более сильные, чувства более глубокие, радость более яркую. Тонкие энергии – они самые сильные.
Семен никак не может понять, почему ему так знакома эта девочка, почему лицо ее кажется до боли родным, а немного угловатые движения умиляют, как первые шаги собственного ребенка. Может, они встречались в прошлой жизни?
Она не дает ему как следует подумать об этом, не дает вспомнить. Она берет его руки и кладет их себе на грудь. И вовсе не потому, что ее грудь изумительна, а по какой-то более глубокой и скрытой пока причине Фарадеев успевает десять раз сгореть до крохотной горстки пепла и полностью возродиться гордым Фениксом от одного только этого прикосновения.

- Я УЗНАЛ, - Лабунский с бокалом в руке и массивной полноматричной камерой на шее протолкнулся обратно к Фарадееву. - Это спецзаказ одного олигарха средней руки. Он просил именно такую - свежую, естественную, провинциальную. Обязательное условие – она должна быть иной, совершенно не похожей на обычный московский формат. И к тому же умненькой. Вот Петя и нарыл.
- Заказчик ее уже видел?
- Я так понял, нет. Петя выводит ее в свет, шлифует манеры. При этом никто не знает, кто это и для кого. Ты не представляешь, чего мне стоило добыть эту информацию, - Лабунский явно набивал цену. Фарадеев пропустил это мимо ушей.
- Слушай, чувак, а ты не собрался ли… Даже не думай!
Фарадеев не без труда сконцентрировал сознание, растворенное без остатка где-то в глубине карих глаз, и пристально, в упор посмотрел на Лабунского. Тот потерялся, отвел взгляд.
- Только не говори потом, что я не предупреждал, - пробормотал, растворяясь в толпе.
Фарадеев тут же забыл о нем, снова нашел глаза незнакомки.

ОНА берет его руку. Тихонько, едва заметно тянет его за собой. К кровати. В горизонталь. Усилие ее легче дуновения ветерка. Но даже если бы Фарадеев был огромным гусеничным бульдозером, он не смог бы этому тихому призыву противостоять. Да и нет на свете такой силы, которая смогла бы.
Все происходит совсем не так, как раньше, по-другому. Легкие касания, неуверенный поцелуй, едва слышный шепот. Нежность, нежность, нежность – безграничная. Океаны сладкой щемящей нежности.

- КАТЯ! Ой, то есть, Ксюша! – девушка смущается на миг, но тут же лицо ее озаряет открытая жизнерадостная улыбка. - Петр придумал мне новое имя, теперь вот путаюсь.
Фарадеев не отвечает – он любуется ей. Берет ее за руку, тащит к выходу. Глаза в пол – он не хочет видеть никаких зеркал. Ему незачем знать, кем вообразила его себе эта необыкновенная девушка. Это знание разорвет его сердце.

ОН ВСПОМНИЛ! Все, кроме имени. Вспомнил лицо, фигуру, пластику. Это было в далекой юности. Фарадеев уже не мальчик – отслужил в армии, вернулся домой, когда заметил, как необыкновенно расцвела малявка, жившая от него через два подъезда.
Нескладное существо с косичками каким-то непостижимым образом, одновременно оставаясь смешной несуразной девчушкой, превратилась в настоящую красавицу. Еще не осознавая этого до конца, она носила какие-то смешные короткие топы, которые едва не рвались у нее на груди. Что было бы абсолютно излишним, поскольку все отлично читалось и так. Набухшие упругие сосочки вытягивали послушную ткань, сводили с ума всех мужчин квартала.
Потом уже Фарадеев понял - это свойство настоящих принцесс. Только они одновременно бывают ослепительными леди и нескладными соседскими девочками. Именно поэтому он никогда так и не подошел к ней, не попытался заговорить, познакомиться. Для знакомства и наслаждения востребованы более земные девушки. Волшебными принцессами следует любоваться издалека.
Он думал об этом сейчас, когда двигался в ней осторожно, невесомо, словно она была сделана из хрупкого стекла, целовал аккуратно ее волосы, смешной конопатый нос, нежную шею.
Он думал, что понял, почему так странно и сильно действует на него эта девчушка. «В период полового созревания формируется идеальный образ женской красоты, который потом сопровождает мужчину всю жизнь. И когда сегодня я случайно встретил ее копию, произошло узнавание, и все сработало».
Он еще думал, что понимает в чем дело. Еще верил в случайности.

ПОСЛЕ того, как все случилось, она взяла его голову, положила на колени. Ее пальцы гладили его лоб, осторожно касались свежего шрама в верхней левой его части. «А ведь я для нее именно я – настоящий», - осознал вдруг Фарадеев. И почему-то это было совсем не удивительно.
Именно с ней впервые после секса Фарадееву было еще лучше, чем в процессе. Причиной было полное отсутствие физических тел. Те же тонкие субстанции, в существование которых многие не верят и которые для простоты называют душами, слились воедино. Он полностью растворился в ней, а она в нем.

ОНИ взлетали. Медленно поднимались выше и выше, пробивая последние редкие облака, к яркому, ровному и теплому свету.
А потом произошло это.
В жизни Фаралдеева были несколько подобных моментов. Внезапно и порой в самом неподходящем месте его настигало острое чувство единства с миром, чувство цельности и взаимосвязанности всего, понимания того, как все устроено. В такие мгновения для Фарадеева не было тайн. Он видел ясно причины и следствия, видел сделанные ошибки, пути - пройденные и те, которые только предстояло пройти. Видел, к каким последствиям приведет то или иное его действие.
Это были необыкновенно мощные и сильные переживания, хоть и длилось каждое всего мгновенье. И после каждого из них Фарадеев получал мощный импульс, менял свою жизнь.
То, что происходило сейчас, было практически тем же самым, с той лишь разницей, что состояние мистического озарения не исчезало спустя мгновенье, а длилось и длилось.

ПРОБЛЕМА заключается в том, что понятое и осознанное Фарадеевым невозможно вместить в слова. В сознании его возникала цельная картина, только состоящая не из образов, а из смыслов. Она была законченной и совершенной, и содержала в себе все, что Фарадеев когда-либо хотел знать, и даже чего не хотел, потому что не мог об этом догадываться. А уже в следующее мгновенье эту картину сменяла новая. Происходило это быстрее, чем мелькают кадры в кинофильме. И мир снова открывался для Фарадеева весь полностью, без остатка, лишь немного под другим углом.
И как вы хотите, чтобы я описал то, что узнал в этом блистательном озарении Семен Фарадеев?
Например, что никакого Семена Фарадеева на самом деле нет, а вот его радость, счастье, страх, боль и страдание, напротив, существуют на самом деле.
Что не существует такой любви, которую можно было бы удержать, и нет красоты, которой можно было бы обладать.
Что обладание и не обладание одинаково бессмысленны, потому как невозможно обнаружить того, кто обладает или не обладает.
Что счастье и покой, к которым он так стремился, - это не конечная цель, не пункт назначения, а лишь одна из остановок на пути.
Еще он понял, конечно, всякие мелочи. Что такое сексуальное влечение и какие силы подарили ему эту московскую неделю. Откуда на самом деле взялась его нынешняя волшебная принцесса, была ли она отражением той из юности, или наоборот, отражением была прошлая. Он узнал, существует ли разница между явью и сном, и в чем именно она заключается.
Он увидел ясно свое будущее. Он абсолютно точно знал, что сначала будет мгновенье тьмы, которая покажется абсолютной, поглотившей без остатка все пространство и время. А потом снова родится свет. Что он будет становиться все ярче, пока кто-то (Семен Фарадеев?) не откроет глаза.

ОН ВСЕ ЗНАЛ, со всем смирился, ничего не боялся. Успокоенный, осчастливленный, реализовавшийся во всей своей потенциальности Семен Фарадеев засыпал. Какое-то время еще он чувствовал присутствие той, что успокоила и убаюкала его, а потом и ее образ растворился – последним из того, что помнил и знал Фарадеев.
Вернее, нет. Последним изменился звук, что все это время звучал где-то глубоко у него в сознании:
« Бип, бип, бип, биииии…»

КОНЕЦ.

Возвращение джедая

2010-07-28T21:52:00.000-07:00

Цивилизация. Уровень XXI

- Давай, рассказывай! Как там в Египте? Чем жили, что делали?
Я устраиваюсь поудобнее и, наверное, в сотый раз начинаю рассказ. Который заучил уже настолько, что могу повторять автоматически, переключая мозг на другие вещи. Не стали ли темнее мешки под глазами собеседника? Не больше ли на пару размеров теперь его костюм?
Мне ни капли не интересно рассказывать в сотый раз про то, как мы жили этот год в Египте. Мне безумно интересно, какими по возвращению я нашел вас. Вроде бы такими же, какими тогда и оставил. Ведь уезжали мы уже в разгар кризиса. На первый взгляд, ничего не изменилось:
- Да дела все так же, братело. Пашу как конь с утра до вечера. Чем дальше – тем больше. А бабла все меньше. Конкретно ни на что не хватает.
Дежурная жалоба, ни о чем не говорящий треп. Я вдруг ловлю себя на мысли, что не понимаю. Несрастуха какая-то в голове: как это НЕ ХВАТАЕТ БАБЛА? На что?
Ах, да, ты же вернулся. Ты в Красноярске, лето, год 2010. Цивилизация, уровень XXI.
Я закрываю глаза. В мозгу у меня на глубине примерно десяти метров рядом с почти вертикальной стеной рифа скользят две фридайверши. Они гармоничны, красивы и безумно сексуальны – здесь, в принципиально иной стихии, с огромными моноластами, в умопомрачительных своих обтягивающих гидрокостюмах стальных оттенков, которые бывают только у фридайверов, подчеркивающих совершенство их тренированных, но от того не менее женственных тел.
Открываю глаза. Мешки под глазами собеседника, пожалуй, увеличились с нашей последней встречи. Костюм он носит больше, ну не на два – на один размер.
Вдыхаю побольше воздуха. Вы спрашиваете меня? Ладно, отвечу в сто первый раз. Серфер, у которого есть две пары трусов – для катания и на выход – считается в Дахабе богатым серфером. У большинства всего одни. При этом у него может быть две или даже три доски, но это не важно.
Деньги в Дахабе тратить не на что. Точнее, я знаю, на что бы их тратил, если бы имел бОльший бюджет. На переезды, погоню за ветром. Но это немного другое и об этом в следующий раз. Мы же говорим о тамошней жизни.
Наше жилье в Дахабе, симпатичный белый домик в сотню квадратов с двумя спальнями и нескучным садом, - немногим меньше 300 баксов в месяц. Сумма меняется в зависимости от курса фунта к доллару, в среднем в среднем где-то $ 275. Еще $ 50 – хранение снаряжения на серфстанции. Еще примерно столько же – это связь (на двоих) и бензин (на одного железного брата). Еще примерно $ 300–350 – это еда, пиво, табак и уголь для кальяна, шампуни, мыло и стиральный порошок. Вода питьевая и вода техническая; последней мы моемся и поливаем сад, ее уходит примерно 4 куба в неделю - полный, до краев, бетонный бак у забора во дворе.
Всего набегает около $ 700 или чуть больше. Наш месячный бюджет $ 800, поэтому около сотни нам остается на непредвиденные расходы: лекарства, если, не дай бог, нападет болячка, или маленькие праздники, вроде двухдневной поездки в Блю Лагун по системе «все включено, бедуин стайл».
Алес. Все. Больше тратить не на что.
Я все это рассказываю не для того, чтобы все единовременно умилились, всплеснули руками: «Ах, какая прелесть! Срочно едем в Дахаб!» Больше того, деньги, вечная проблема их добывания – это не главное. Только после нескольких недель пребывания дома, понимаешь, что есть другие, более глубокие уровни. И чтобы понять это, нельзя просто уехать и все. Нужно быть там и быть здесь. Нужно всматриваться в глаза и лица.
Чем и занимаюсь.

Она госслужащая – что-то мне в последнее время везет на них, есть в этом какой-то знак. Блондинка со смешным каре и озорно вздернутым носиком, худая, как тростиночка. Она производит впечатление веселой компанейской девчонки, ее хочется погладить по голове и насыпать в ладошку леденцов. На самом деле она умна, расчетлива и продумана, как сто каспаровых.
Но – она занимается йогой! И не просто так занимается, а серьезно и уже много лет. Ездит на семинары на Алтай, общается с единомышленниками со всех уголков Родины. Я познакомился с продвинутой йогини!
Дальше происходит нечто несуразное. Йога и буддизм растут из одних корней. А потому имеют общий культурный и мировоззренческий код. При попытках обменяться эти опознавательными кодами натыкаюсь на полное непонимание. Как бы это объяснить…
Помните в первом эпизоде «Звездных войн» Корабль с Квайгоном и Падме совершает вынужденную посадку на Татуине. На корабле повреждена важная деталь (не помню название), и Квайгон отправляется на рынок ее купить. Без денег, используя только Силу. Он проводит рукой перед длинным носом торговца со стрекозиными крыльями и мягко, но настойчиво требует: «Ты продашь ее мне!» - «Нет, не продам», - заявляет торговец. «Ты продашь мне деталь», - следует повторение гипнотизирующего жеста. «Что ты у меня перед носом руками машешь, словно джедай какой-то! – вскипает торговец. - Мы к вашим штучкам нечувствительны! Я сказал тебе, сколько стоит деталь, и за меньшую цену ты ее не получишь. А другой такой на Татуине нет».
Джедайский меч бессильно повисает. Сила уходит в пятки. Против торгашей джедайские штучки бессильны.
Как ни странно, я не о сексе. Я о мировоззрении, его эволюции и трансформации.
Бывший ди-джей на радио, бывшая активная участница рок-тусовки, нынешняя госслужащая. Она оттачивает свою жизнь и свой быт с каллиграфической скрупулезностью. Она знает, где в этом городе заваривают настоящий – сезон в сезон – китайский чай, где готовят лучшую вегетарианскую пищу. Со всеми хозяевами заведений, которые могут пригодиться ей в плане повышения комфортности жизнедеятельности, она на короткой ноге. Она знает всех, кого нужно в этом городе, и все, кто нужно, знают ее.
Йога – еще одно звено в этой цепи. Способ сохранить бесценный организм в здоровом состоянии как можно дольше, продлить удовольствие и избежать проблем. И даже если ради этого придется пожертвовать чем-то, вроде алкоголя или животной пищи, она пойдет на это с легкостью. Она не только продуманная - она еще и упертая девочка. И никто, в том числе я, не вправе ее за это осуждать.
Йогини-материалистка! Это звучит намного круче, чем «святой трактирщик», если вы понимаете, о чем я. Причем, пробитая, убежденная и самодостаточная. Дитя Цивилизации. Право, стоило вернуться, чтобы увидеть это.

Другая тоже трудится в важном учреждении, одном из столпов нашей государственности. У нее точеная фигура, длинные черные волосы – брюнетки сейчас моднее блондинок, если вы не знали. Почти правильное, красивое лицо, на котором легко читается, как природные утонченность и внутренний нерв борются с волевой гламурностью. Другое свидетельство этой борьбы – ногти. Они не накладные - натуральные, и выкрашены во все тот же, что и волосы, радикальный черный цвет.
- Ты знаешь, я занималась парашютным спортом когда-то…
И убежавший вдруг по столу, подоконнику и куда-то в пространство за окном взгляд.
Она говорит это после того, как я рассказываю ей, как сбежал из города, сбежал от Цивилизации вслед за виндсерфингом, в погоне за тем, что казалось мне настоящей свободой.
- Прыжки с парашютом – это круто! Сколько их у тебя?
- Больше тридцати. Но я не просто прыгала, я именно занималась спортом. У меня был разряд, я выполняла нормативы…
Я улыбаюсь своей фирменной дурацкой улыбкой, в голове же у меня шарики окончательно заходят за ролики. Опять несрастуха. Больше всего красивая стройная девочка похожа на типичную молоденькую представительницу Системы: днем госслужба, делопроизводство, строгие костюмы и юбки ниже колен. Вечером – охота на спонсора. Телочья униформа, коктейли, ультрафиолет, беллини-шмелини или что там у них сейчас еще популярно. Кажется, какой-то Стерлинг.
- Нормативы… Это в свободном падении?
- Ну да, когда сдаешь на разряд, есть определенный экзамен. Работаешь именно в свободном падении.
Тонкая красивая рука с черными ногтями теребит салфетку. Я тупо молчу, уже неспособный контролировать дежурную улыбку. Как, впрочем, и свои мысли. Вырывается:
- И как? Как ты смогла это бросить?!
- Не знаю. Работа занимает все время. И потом это очень дорогое увлечение. Дороже чем виндсерфинг.
Она усмехается, встряхивает головой. Быстрая волна из черных волос прогоняет грусть.
- Может, выйду удачно замуж и еще вернусь к этому…
Наши глаза снова встречаются, и я вижу, что она понимает. Чтобы вернуться в небо, ей надо выйти замуж за парашютиста. А настоящие парашютисты богатыми не бывают – правило одних трусов. Если же она выйдет замуж за богатого, то он прикует ее к земле цепями, покрепче тех, что создают безденежье и госслужба. Замкнутый, мать его, круг.

Я не знаю, чем закончить этот сумбурный текст, знаю только, что пора заканчивать. Разве что, вот этим.
Я долго не мог найти аналогию тому, что происходило со мной в последние несколько лет. И совершенно случайно наткнулся на подходящую в свежем Эксперте (спецвыпуск №№ 30-31 «Человек кликающий» настоятельно рекомендую прочесть всем, кому интересны темы медиа, СМИ, интернета и вообще того, что нас всех вскоре ждет).
Там немецкий гуру интернета профессор Йо Грёбель рассказывает, как развитие сети и информационных технологий повлияет на классические бумажные СМИ, выживут они или трансформируются во что-то иное. Рассказывает остроумно и аргументировано. Бла-бла-бла - смысл в том, что кто-то сумеет выжить, а кому-то настанет кирдык. И приводит исторические параллели: «…так в свое время книгопечатание лишило сферы деятельности монахов-переписчиков. Но это тоже не было плохо – монахи нашли, чем заняться в своих монастырях…» – «Например, стали варить пиво», - нашелся корреспондент.
Я перестал заниматься журналистикой много лет назад – еще до того, как тупой властный прессинг, депрофессионализация и экономический кризис почти разрушили эту сферу деятельности. По крайней мере, в провинции. Ну и прекрасно – умница профессор Грёбель!
Эти годы не прошли даром. Я научился варить пиво по своему собственному рецепту. Где солод – тибетский буддизм, хмель – виндсерфинг, заливается же все это лучшей в мире водой кристально чистого бездельничанья. Я пью свое пиво сам, изредка угощаю друзей. И абсолютно не собираюсь начинать продажи. Потому что в тот самый момент, когда я начну впаривать свой кайф другим, я бесповоротно ступлю на дорожку, ведущую от своего маленького монастыря к международной пивной корпорации.

Даун без шифера: дахабские хроники

2010-07-28T21:50:00.000-07:00

С тех пор, как я последний раз был в Дахабе, изменилось немногое.
С тех пор, когда я последний раз был в Дахабе, изменилось все.
Из прошлого своего вояжа я привез футболку, которой долго и с удовольствием эпатировал пиджачно-галстучную публику в важных присутственных местах. На футболке был изображен жизнерадостный дурацкий сёрфер, но эпатировал, собственно не он, а слоган: Surf now, work later!
Так вот, спустя полтора года в Дахабе все осталось почти по-прежнему. Все те же самые 3-4 примитивных серфовых рисунка на всех футболках на каждом углу. Изменилась лишь надпись. Теперь она гласит: Surf ever, work never! Мудрость и глубину этой перемены я чувствую каждой стрункой своей сёрферской души :)

ЖЕНЩИНА-НЕРПА: Владычица Красного моря

2010-07-28T20:57:00.000-07:00

(Рисованная сказка)

Идея: Александр Бочегов, Максим Глазунов.
Литературный текст: Максим Глазунов.

Часть 1

Преуспевающий топ-менеджер Егор Добрянский заканчивает большую сделку. Сделка принесет крупную прибыль компании Егора и хорошие дивиденды ему самому. Но удовлетворения от сделанного нет. Егор давно уже не чувствует радости от работы. Заработанные деньги не приносят ему счастья.
Дома он задумчив и грустен. Его невеста Ульяна спрашивает, что с ним. Он открывает ей свою мечту. Егор говорит, что хотел бы жить по-другому. Он мечтает уехать к Красному морю в маленький городок Аль-Араб, жить там с ней, кататься на виндсерфинге и писать книгу.
Невеста Егора – художник-дизайнер. Она создает интерьеры роскошных особняков и дорогих квартир в Москве. Чтобы не растерять навыков художника, она сама расписывает стены в созданных ей интерьерах.
К удивлению Егора, любимая полностью поддерживает идею. Ульяна говорит Егору, что тоже давно уже мечтает жить у моря и рисовать диковинных рыб, а не создавать помпезные интерьеры для богатых заказчиков.

Егорова любовь
Егор и Ульяна познакомились на Байкале, откуда Ульяна родом. Лето Егор проводил в командировке в городе близ великого озера. Там он увлекся виндсерфингом, и, как только выдавалась свободная минута, ездил кататься на Байкал. В палаточном лагере серферов он приметил девушку с длинными черными волосами, темными, как ночь, глазами, стройную и грациозную. Она долго смотрела, как он мучается, падая с доски в воду, потом произнесла загадочную фразу: «Ты станешь классным серфером! Но только не в этих водах!»
Они стали встречаться. Постепенно первое робкое чувство, возникшее между ними, выросло в настоящую большую любовь. Зиму они жили у Егора в Москве, лето, как правило, проводили на Байкале. Так прошло два года. Наконец, на третий Егор сделал Ульяне предложение. Вскоре они должны были пожениться.
Однако Егор не все знал об Ульяне. Не знал он, что в семье она была приемным ребенком

Рождение Ульяны

Однажды давным-давно потомственный байкальский шаман Хобой стал необыкновенно силен, намного сильнее других шаманов. В своих странствиях по Нижнему миру он встретил владыку Байкала - Бурхана. Они померялись силами, и впервые Бурхан признал его - человека по рождению - равным себе.
Давно уже Хобой странствовал по иным мирам. Он мог принимать любой облик, какой только пожелает. Его видели иногда на берегах Байкала и на острове Ольхоне сильные шаманы. Одним он являлся древним столетним старцем, другим - молодым полным сил батыром, и всегда встреча эта приносила силу и удачу.
Однажды, пролетая над Заячьими островами, Хобой увидел царицу байкальских нерп, молодую, прекрасную и игривую, как сама стихия. Он спустился к ней байкальским туманом, окутал ее. В результате их любви на свет появилась человеческая девочка.
Охотник и рыбак Петр Кузнецов зимой отправился на Байкал на подледную рыбалку. В ледовых торосах он нашел выводок байкальской нерпы. Рядом с детенышем нерпы – бельком – на голубом кристально прозрачном льду лежала девочка. У нее были темные чуть навыкате глаза, абсолютно лишенные белков. Казалось, ей совсем не холодно.
Детей у охотника и его жены Настасьи не было. Поэтому он взял девочку домой. Они с женой назвали ее Ульяной, стали воспитывать, как свою дочь.
Через несколько лет зрачки ребенка уменьшились до нормальных размеров, и только странная для Сибири смуглость кожи отличала ее от других детей. Девочка росла молчаливой, скромной. Очень рано начала рисовать, отдавалась этому занятию целиком. Родители поняли, что с выбором профессии проблем не будет.

Отъезд
Взвесив все и обдумав, Егор и Ульяна принимают решение уехать. Но перед отъездом они хотят пожениться. В мастерской знакомого ювелира Ульяна отливает себе и жениху обручальные кольца из белого золота. Надев их друг другу на безымянные пальцы, они клянутся жить вместе до самой смерти и умереть в один день. На следующий день они садятся в самолет и улетают к морю.
В Аль-Арабе молодожены снимают маленький белый домик с садом за высоким забором. Дом стоит на окраине, вдали от шумных отелей, соседи их – прокопченные солнцем бедуины. Егор катается на виндсерфинге, Ульяна рисует картины. Чтобы ездить на серфстанцию, расположенную в нескольких километрах, Егор покупает старенький Харлей, который становится его новым другом, еще одной частичкой его свободы. И только книга у него не получается – вдохновение не идет к нему.

Крах
Так проходит несколько месяцев. Катаясь на виндсерфинге, Егор все чаще покидает безопасную Лагуну и уходит за риф, в царство трехметровых волн. Он сливается со стихией, учится понимать море и его мощь. Однажды, вернувшись на берег, он обнаруживает, что обручального кольца нет – оно соскользнуло с пальца и утонуло в море.
Вечером Ульяна замечает, что муж ее необыкновенно грустен. В ответ на ее вопрос он молча показывает пустой безымянный палец.
- Ничего, - успокаивает его жена, - я сделаю тебе новое, еще лучше.
После этого происшествия ночами Ульяну начинают мучить странные кошмары. В них кто-то пристально смотрит на нее из бездны огромными бирюзовыми глазами.
На седьмую ночь, которая выдается самой темной, она вдруг встает с постели, и, не помня себя, бредет через всю деревню к морю. Егор пытается ее остановить, но, кажется, силы ее увеличились многократно. Она легко отшвыривает его с дороги. Дойдя до берега, она входит в воду и, не останавливаясь, исчезает в морской пучине. На поверхности воды остается лишь алая шелковая сорочка. Егор, рыдая, катается по песку на берегу.
После исчезновения Ульяны Егор запирается в белом домике за высоким забором. Если бы кто-нибудь мог заглянуть за забор, он увидел бы, что Егор сидит на земле под навесом из зеленых лиан, где обычно он паркует свой Харлей. Он пьян, перед ним стакан и наполовину пустая бутыль. Множество пустых бутылок валяются тут же. Он пьет, чокаясь с мотоциклом, разговаривает с ним.
- Ты - мой единственный друг. Ты знаешь цену свободы, ведь ты рожден для нее. Теперь и я знаю. Я познал боль, которой мы за нее платим.
По лицу его текут слезы.
Через месяц он бросает дом, доску с парусами, мотоцикл в Аль-Арабе и улетает в Москву. В сердце его не осталось сантиментов. Он знает, что отныне смыслом его жизни будет только бизнес.
А через несколько дней после его отъезда в Аль-Арабе пропадает первый серфер.

Договор
Тело ее скользит в толще воды с огромной скоростью. Все здесь ей почему-то знакомо – все здешние обитатели. Никто из них не рискнет причинить ей вреда, они вежливы и дружелюбны. Она ныряет, устремляется вдаль, выпрыгивает из воды и свободно играет. Она может задерживать дыхание почти бесконечно, опускаться в темные глубины, где толща воды играючи раздавит любого аквалангиста. Глаза ее, черные, чуть навыкате, лишенные белков, прекрасно видят на такой глубине. Тело от пояса и ниже покрывает черная блестящая шерстка, вместо ног – раздвоенная ласта.
Имя Ульяна для нее - лишь смутное воспоминание, полузабытый сон, снившийся ей когда-то.
Но она слышит зов. И она плывет на зов. Гигантская скользкая туша со множеством щупалец, меняющая цвет от багрового до темно-коричневого, прячась в полуразрушенном коралловом рифе, смотрит на нее бирюзовыми глазами. На одном из щупалец гигантского осьминога блестит кольцо. Кольцо имеет над ней власть, ведь когда-то она принесла клятву его владельцу.
- Ты прекрасна, Женщина-нерпа! Я полюбил тебя, как только увидел, еще в твоем нелепом человеческом теле. Сейчас же ты просто совершенство. Я люблю тебя! И я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда.
- Но ты уродлив!
- У меня много обликов. Скажи, которое из моих обличий тебе больше по вкусу, и я буду являться тебе только в нем.
Вместо осьминога перед Женщиной-нерпой проносится грациозный красавец-дельфин. Еще мгновенье – и перед ней галантно изгибается изысканный морской конек.
Некоторое время Женщина-нерпа молчит, кольцо нестерпимо жжет ее палец. Наконец, она сбрасывает оцепенение.
- Как тебя зовут?
- У меня много имен. Настоящее произносится на рыбьем языке, он тебе недоступен. Когда-то очень давно люди называли меня Дагоном.
- Ты поднимаешь бури, топишь суда, даешь людям рыбу или открываешь сокровища затонувших кораблей, когда ты в духе. Чем буду заниматься я?
- Всем, чем пожелаешь, любимая! Я исполню любые твои прихоти. Я – хозяин здешних вод. Все морские обитатели подчиняются мне. Если ты примешь мое предложение, они станут служить и тебе. Ты станешь Владычицей Красного моря.
Женщина-нерпа снова задумывается.
- Я спроектирую самый большой и роскошный подводный дворец из тех, что существовали когда-то. Я продумаю все его залы и покои, все мелочи убранства. А ты построишь его для меня.
- Согласен!
- И еще. Я сама распишу его стены и своды. И сама выберу себе помощников в этом. Как только дворец будет готов, наш договор вступит в силу. Я останусь с тобой навеки.
Кольца на пальце Женщины-нерпы и на изогнутом хвосте морского конька одновременно блеснули, скрепляя договор.

Происхождение Дагона
Дагон и брат его Эонг были сыновьями Владыки Всех Вод, столь же древнего, как и сам Океан.
Будучи юными, они были веселы и игривы, резвились и шалили, вызывая волнения на море. Когда же подросли, характер их испортился. От былой дружбы не осталось и следа. Они возненавидели друг друга. Каждый из них считал, что больше достоин любви и внимания своего отца.
Тогда Владыка поделил для них сферы влияния. Одному он отдал глубины Красного моря. Другому же определил повелевать ветрами над ним – легкими бризами, долгими сезонными пассатами и муссонами, разрушительными ураганами.
Давно уже старый Владыка Всех Вод спал беспробудным сном на дне самой глубокой впадины Тихого океана. Океанами же и морями в его отсутствие правили его многочисленные дети. Красным морем – Дагон с Эонгом.
И когда на море начиналась буря, когда водные валы поднимались и рушились, словно стремясь поймать ветер и утащить на дно, а ветер зло срывал брызги с гребней волн – это Дагон с Эонгом спорили, кто из них дороже отцу, кто им больше любим.

Люди Дагона и люди Эонга
В Аль-Арабе жили люди двух сортов – хозяева и пришлые. Бедуины – хозяева здешних земель - испокон веку хранили традиции рода и своих предков. Они жили в глинобитных хижинах, где крышами служили сухие пальмовые листья, разводили верблюдов и коз, доставляли караванами любые грузы через пустыню, не гнушаясь и контрабандой. Лишь немногие из них занимались рыбной ловлей, улов же – рыбу, моллюсков, крабов, креветок и кальмаров - они продавали людям пришлым.
Пришлые, в свою очередь, делились на два клана. Одних из них манили глубины Красного моря. Они погружались в них с аквалангами и без все глубже и глубже. Многие гибли на этом опасном пути. Но это не останавливало прочих - синяя бездна манила их, завладевала сердцами. Бросив свои дома, карьеру и достаток, а зачастую, и семьи, они ютились в маленьких съемных хижинах на границе Великой Пустыни и Красного Моря, и каждое утро уходили погружаться в морские пучины. Это были люди Дагона.
Других, напротив, манили ветра. Не было для них наслаждения слаще, чем лететь на узкой доске, едва касаясь поверхности воды, сжимая в крепких руках гик, чувствуя силу и мощь тугого паруса. Они были смуглы, мускулисты. Они любили ветер и полет, но любили и волны, поскольку волны позволяли взмывать высоко вверх и парить - пусть недолго! - в ласковых воздушных потоках, как парят птицы. Это были люди Эонга.

Женщина-нерпа: легенды Аль-Араба
Сначала в Аль-Арабе пропал первый виндсерфер. Море выбросило на берег только обломки его доски со следами гигантских зубов и клочья паруса. Потом такая же участь постигла второго, третьего... А потом по городку поползли слухи.
На туристической набережной Аль-Араба в уютных ресторанчиках и кафе, причудливо украшенных разноцветными фонариками, приезжие, собравшись в круг, шепотом рассказывали друг другу о страшной участи пропавших серферов. Многие знали лично тех, кто пропал, некоторые катались рядом. А единицы утверждали, что видели своими глазами, как все было.
Серферы пропадали всегда на больших волнах за рифом. Рассказывали: когда один из них, увлекшись, оказывался далеко от товарищей, из воды вдруг появлялся плавник. Вокруг обреченного кругами начинала ходить огромная рыба-молот. Обычно акулы этого вида не нападают на людей, но эта была особенной. Она сужала и сужала круги, не давая возможности смельчаку вырваться из смертельного круга, а товарищам – прийти к нему на помощь. И, улучив момент, яростно атаковала. Она была столь гигантской – кто говорил, что шесть, а кто и восемь метров - что челюсти ее легко перекусывали серферскую доску пополам.
Однако, как рассказывали очевидцы, самого серфера она не трогала. Он оказывался в воде - без доски и паруса, лишенный возможности вернуться на берег. И тогда из глубины появлялась черная тень. Некоторые утверждали, что видели, как тень неслась к барахтающемуся в воде, размахивающему руками человеку. Миг - и серфера уже нет на поверхности, лишь короткий пенный след, который за пару секунд исчезает в волнах. Были и такие, кто божились, что видели блеснувшую на миг на солнце гладкую черную шерстку. Или странной формы хвост, не похожий на рыбий – скорее, на раздвоенную ласту тюленя.
- Это страшный мутант, Женщина-нерпа! – шепотом выдыхали они, глаза их округлялись от ужаса. – Когда-то она всем сердцем полюбила виндсерфера, прекрасного и бесшабашного. А он отверг ее любовь. И теперь она мстит всему серфовому племени. Выбирает самых лучших.
Впрочем, рассказам этим верили неохотно. Большинство считало, что серферы просто стали жертвами большой акулы, случайно заплывшей в здешние воды из мрачных глубин Океана. Рассказчики кипятились, отстаивая свою версию, а потом махали рукой и, по обыкновению, напивались. Бродили, пьяненькие, от стола к столу, от компании к компании со своими жутковатыми россказнями.
В бедуинской деревне на окраине Аль-Араба рассказчики были сдержанней. Люди эти жили в пустыне на берегу моря многие века, удивить их было трудно. Но, казалось, и они были напуганы и встревожены. Вот что говорили они друг другу, собравшись в маленьких пыльных забегаловках, где по телевизору показывали футбольный матч, или просто на ступенях лавки или мастерской за ароматным кальяном.
Бедуины говорили шепотом, что колдуны спросили духов. И что духи принесли им странную весть. Будто Дагон - хозяин здешних вод – надумал жениться. И скоро у Красного моря появится новая Владычица, телом и лицом от пояса – прекрасная женщина, ниже пояса – диковинное морское животное, невиданное в этих краях. Будто резиденция ее будет на одном из островов, что расположен недалеко от городка и виден с берега. Там ровный и плоский коралловый риф вдруг обрывается вниз огромной дырой метров пятьдесят в диаметре и, как минимум, втрое большей по глубине.
Раньше в Голубую Бездну – так прозвали риф и дыру в нем люди, любили спускаться аквалангисты. Но в последнее время там произошло множество загадочных смертей. Риф и весь остров, где он расположен, стали считать проклятыми. А власти запретили не только погружения, но и просто посещения этого места.
Шепотом рассказывали друг другу смуглые обветренные люди в клетчатых платках на головах и длинных – до пят – галабеях, что в Голубой Бездне, в темных ее глубинах многочисленные твари Красного моря возводят подводный дворец, равных которому по красоте и роскоши еще не было на свете. Миражи этого величественного подводного дворца, казалось, вставали из густых клубов кальянного дыма, будоражили умы суровых, ко всему привычных бедуинов.
Их не очень волновала судьба пропавших серферов, но они были уверены, что искать их надо там – в скалах и расселинах острова, а может и в глубинах самой Голубой Бездны.

Часть 2

Керридо: рождение Великого Серфера
Он появился на свет на прекрасном острове, одной стороной обращенном к ласковому Карибскому морю, другой – к величественной Атлантике. В его жилах смешалась кровь испанских конкистадоров, африканских рабов и индейцев Южной Америки. Как и у всякого жителя бывшей испанской колонии, имя его состояло из восьми или девяти слов. Но весь мир знал его под прозвищем Керридо - Любимчик.
Мальчишкой Керридо не прельщали игры и забавы сверстников. Он убегал на одинокий утес, вгрызающийся далеко в воду, и часами смотрел, как Атлантика катит свои валы, обрушивая их на прибрежные скалы и пляжи.
В шесть лет он впервые встал на доску с парусом. В шестнадцать стал чемпионом мира по виндсерфингу. В девятнадцать, завоевав этот титул трижды, бросил спорт. Бросил, ради того, чтобы странствовать по миру в поисках самого сильного ветра, самых могучих волн. Он катался тогда, когда другие, даже очень сильные серферы предпочитали поскорее убраться на берег. Казалось, он совсем не боролся со стихией - только радовался и наслаждался. Профессионалы разводили руками: «Этот парень творит невозможное!»
Он стал легендой. Производители досок и парусов, серфовой одежды и гидрокостюмов устраивали аукционы за право стать его спонсорами. Спортивные телеканалы готовы были платить большие деньги, чтобы взять у него интервью. Его дружбы искали знаменитости, о его любви втайне мечтали лучшие девушки по обе стороны Атлантики. Его же интересовал только Океан. Только ветер и волны.
Никогда и никому он не раскрывал секрета своего удивительного мастерства. Когда-то давно, когда мальчишкой он часами сидел на скале и смотрел на волны Атлантики, он влюбился в Океан так сильно и страстно, что Океан просто не смог не ответить ему взаимностью. Он стал его драгоценным сыном, его Любимчиком. И, казалось, не было на свете силы, способной это изменить.

Конец Любимчика
В мае Аль-Араб приходил в волнение. Люди Эонга развешивали плакаты и транспаранты, расчехляли фотоаппараты и видеокамеры. В мае в Аль-Араб приходили самые сильные ветра, а потому именно в это время сюда любил приезжать Керридо.
Приехал он и на этот раз. Доброжелатели рассказали ему о странных исчезновениях серферов. Он лишь усмехнулся – у него был свой договор с Океаном. Не знал он только, что Дагон – хозяин здешних вод – ослеплен своей новой любовью, которая заслонила для него весь мир.
Пришел сильный ветер. Керридо катался далеко в море, где были самые большие волны. Ветер усиливался. Постепенно лучшие серферы Аль-Араба один за другим укрывались в Лагуне за спасительным рифом. Керридо, казалось, этого не замечал.
Он взмывал с гребней волн, парил по нескольку секунд в мощных потоках ветра. Делал многочисленные сальто. Взмывал на вершину пенного гребня и стремглав устремлялся вниз за мгновенье до того, как гребень обрушится. Иногда он просто скользил на своей доске с огромной волны, как скользят катающиеся без паруса серферы. Он был в своей стихии, он играл и наслаждался.

Вдруг Керридо словно почувствовал чей-то взгляд. Обернулся – и никого не увидел. Но уже в следующий миг прямо из пены волны перед ним возникла женщина. Высунувшись из воды по пояс, она пристально смотрела на серфера. Она была прекрасна, и даже черные, чуть навыкате глаза без белков ничуть ее не портили. Керридо смешался и от удивления едва не выронил парус. Когда же пришел в себя, видение исчезло.
С облегчением он снова отдался ветру и волнам. Он высоко прыгнул и закрутил коронное свое сальто вперед на три оборота. В бешеном вращении краем глаза заметил, как рядом промелькнула стремительная черная тень, и в тот же миг парус его сильно дернуло вбок. Серфер полетел в одну сторону, доска и парус - в другую. Вынырнув, Керридо с трудом вплавь догнал свое снаряжение, уносимое гигантскими волнами. Он взобрался на доску, повернул к берегу. Душу его впервые за двадцать пять лет жизни терзали незнакомые чувства. Это были тревога и смятение.
Следующим утром он проснулся спокойный и твердый духом. Он улыбнулся своим вчерашним страхам, позавтракал и отправился готовить доску и парус. Ветер был еще сильнее, чем вчера.
И когда он вышел за риф. Когда снова стал неудержим и недосягаем. Когда слился ветром и волнами, стал с ними одним целым. Когда сила и мощь его почти сравнялись с силой и мощью Океана. Тогда появился плавник. Огромная акула-молот начала кружить вокруг Великого Серфера, сужая круги…
Вечером один подвыпивший виндсерфер брел по пляжу, возвращаясь из шумной компании. В глазах его еще горел костер, сложенный из сухого мангового дерева. Собравшиеся вокруг костра пили пахучий ром, стучали в барабаны и бренчали на гитарах. Женщины в свете огня откидывали волосы назад и весело смеялись, обнажая ровные белые зубы, мужчины не отрываясь смотрели на женщин.
Внезапно серфер споткнулся обо что-то, вынесенное прибоем на песок. Он поднял это нечто повыше, чтобы рассмотреть в огнях далекой набережной Аль-Араба. Внезапно глаза его расширились, острая печаль пронзила сердце.
Это был обломок доски. Скорее, не обломок, а огрызок – по краю виднелись следы гигантских зубов. И это была не простая доска. Весь серфовый мир знал, кому принадлежит этот черный, сделанный по заказу снаряд, украшенный замысловатым орнаментом цвета фуксии. И хотя на обломке сохранилась лишь часть надписи, он точно знал всю ее целиком. Когда-то, видимо еще сегодня утром, на доске было написано: «Керридо: любимчик Океана».

Глубоководный
Он висит, прикованный цепями к большому камню, отколовшемуся от основной скалы. Он не помнит, как оказался здесь, и сколько прошло времени. Может, неделя, а может, больше.
Волны Красного моря с шумом разбиваются под его ногами, на распростертое тело летят соленые брызги. Но если раньше – он помнит! – морская вода ласкала его, а вкус соли на губах был ему приятен, то сейчас эти брызги жгут, словно капли раскаленного свинца.
Но главная мука – это ветер. Ветер треплет изможденное тело, вгрызается в скалу с такой силой, словно хочет разрушить ее, вырвать из гнезд оковы и унести измученное тело с собой. Тело своего любимчика. Тело Керридо, Великого Серфера.
Иногда приходят странные люди. Обнаженные мускулистые тела прикрывают только узкие обтягивающие плавки. По своей воле он никогда не надел бы такие – ведь он серфер, а серферы ходят в только в длинных - до колен - бордшортах.
Длинные, словно вечно мокрые волосы прилипли к шеям и плечам, почти скрывают лица, оставляя лишь глаза. У странных пришельцев абсолютно черные, чуть навыкате глаза, лишенные белков. Перепонки между пальцев выражены гораздо сильнее, чем у обычных людей – начинаются сразу возле суставов. Двигаются они необычно – существам с такой пластикой легче плавать под водой, нежели ходить по суше. Странные люди дают ему пресную воду, продлевая его мучения.
Иногда он теряет сознание, но оно неизменно возвращается к нему. И тогда он видит, как странные люди бредут по колено в воде по проделанной в рифе дорожке к зияющей синей дыре, примерно полсотни метров в диаметре. На поясе у них закреплены сумки. Они надевают ласту диковинной раздвоенной формы и, прямо так, без дайверских масок, исчезают в бездонной мерцающей синеве. Остаются там долго – гораздо дольше, чем способен человек. Полчаса или даже чуть больше.
Та часть сознания Керридо, которая остается ясной и будто наблюдает за происходящим со стороны, знает, что странные люди живут в расселинах прибрежных скал. Что всего их около десятка и что служат они кому-то могущественному, обитающему в морских глубинах. Тому, из-за кого он и оказался здесь.
Однажды, когда силы окончательно его покидают, и он чувствует за плечом хриплое дыхание смерти, двое странных людей расковывают его. Они несут его по камням вглубь залива, в неглубокую пещеру у самой воды, куда никогда не проникает солнце. Вначале он думает, что его хотят освободить, но потом замечает оковы на стене пещеры. Его снова заковывают и оставляют одного. И только ближе к ночи он понимает, какую пытку уготовили ему мучители. Начинается прилив, и пещера постепенно заполняется водой.
Вода доходит ему до щиколоток, потом до пояса. Поднимается до шеи, накрывает его с головой. Минуты две он борется, задержав дыхание. И когда сознание уже готово его покинуть, появляется Она. Черная тень, силуэт, едва различимый в темной воде. Холодные руки обнимают за плечи, к губам прикасаются холодные губы. И прикосновения эти подобны ожогу.
Она вдувает в его легкие немного воздуха, сознание возвращается. Но с каждым таким вдохом, с каждым сладостным поцелуем, это уже немного не его сознание. Оно словно принадлежит кому-то другому, незнакомому.
- Ты мой! Ты мой! – низкий волнующий голос звучит прямо у него в мозгу.
Когда приходит третий прилив, он уже может свободно видеть в темной воде. Он способен рассмотреть ту, что мучает его, не давая умереть. Что заставляет переродиться в кого-то другого. От пояса она – прекрасная женщина. У нее черные, чуть навыкате глаза, лишенные белков. Волосы то распущены, то собраны в пучок. Совершенный торс скрывает гладкая облегающая ткань, подчеркивающая грудь идеальной формы. Ниже пояса тело ее превращается в мощный хвост, покрытый гладкой черной шерсткой - блестящей, будто смазанной маслом. Хвост заканчивается странной раздвоенной ластой. Она прекрасна и пугающа, он чувствует ее полную власть над собой.
Пятый прилив. Она не приплывает, и он понимает, что способен выжить сам. Он может переждать прилив, просто задержав дыхание. И когда вода уже начинает уходить, у входа в пещеру загораются огромные бирюзовые глаза. Он видит темно-коричневую тушу со множеством щупалец. На одном из них тускло блестит кольцо. Злобное шипение почти разрывает его мозг.
- Не вообрази себе лишнего, человек Эонга! Она мстит вашему племени, мучает вас. Играет, как кошка с мышью. Она наиграется и бросит вас, как выбрасывают надоевшую вещь. Но пока вы ей нужны. И лишь потому вы живы.
Он видит, что туша гигантского осьминога уже не коричневая, а пунцовая. Голос врывается в сознание все яростней:
- Ты – раб, ее собственность. Сама же она всегда будет принадлежать только мне. Она – моя возлюбленная, моя Владычица Красного моря. Крепко запомни это, человек Эонга!
Глаза исчезают в темноте.
Если бы кто-нибудь находился в это время пятью километрами севернее Аль-Араба на пустынном берегу, то мог бы наблюдать странную и завораживающую картину. Метрах в пятидесяти от берега прямо посереди серебристой лунной дорожки из воды вылетает стремительное и мощное тело. Перевернувшись в воздухе, черное тело входит в воду идеально, без единого всплеска. Потом все повторяется сначала. Женщина-нерпа резвится и играет в свете полной луны.
Она точно знает, что будет завтра. Тот, кого когда-то называли Великим Серфером, Любимчиком Океана, прикрепит на пояс сумку с диковинными разноцветными красками, наденет раздвоенную ласту и вместе с остальными спустится под воду. Там, на глубине, похожий на своих товарищей, как две капли воды, он вместе с ними будет раскрашивать стены и своды величественных залов подводного дворца по нанесенному ей рисунку.
И он будет спускаться в Голубую Бездну вновь и вновь, пока дворец ее не будет закончен. Потому что больше он не серфер, не человек Эонга. Он навеки в царстве Дагона. Он – свита и слуга Женщины-нерпы. Он – Глубоководный.
В этот миг на пляжи Аль-Араба обрушиваются мощные волны. Но на море нет и ветерка, не проходило мимо никаких кораблей. Глядя на это, мудрые бедуины горестно вздыхают: море забрало еще одну мятежную душу.

Часть 3

Хобой и Дагон
Великий Шаман Хобой слышит далекий зов. Он проводит шаманский обряд, входит в транс и видит, что его возлюбленная дочь томится в плену в чужих краях. Что тюремщик ее могущественен, ревнив и коварен. Он оплел ее сетями лживых слов, связал путами договоров и обещаний. Он дал ей все, о чем только можно мечтать. Не дал он ей лишь любви. Имея все, что только пожелает, но любви не имея, дочь его страдает и мучается, не находя себе места, и мучает других. Внешне она весела и игрива, но во сне плачет и зовет отца, ждет его помощи.
Хобой решает освободить ее. Он вступает в поединок с Дагоном, хозяином морских глубин. И сразу понимает, что столкнулся с опасным противником. Они совсем разные, их разделяют тысячи километров, моря и континенты, широты и градусы. Однако силы их примерно равны.
Три дня и три ночи длится этот необыкновенный поединок. С удивлением видят те, кто может видеть, как в небе над сердцем Байкала – островом Ольхоном – Великий Шаман яростно кружится, прыгает вокруг жертвенного костра и бьет в свой дугур. Истинные шаманы, еще оставшиеся на байкальской земле, понимают, что это не простое призывание духов. Это смертельная схватка, бой не на жизнь, а насмерть.
А где-то далеко, в глубинах Красного моря в яростном танце мечется гигантский осьминог с маленьким золотым кольцом на одном из щупалец. Он вздымает вокруг себя тонны воды, поднимает ил со дна, так что уже спустя несколько мгновений невозможно различить движения этого бешеного танца. Три дня и три ночи гигантская туша бьется в конвульсиях, меняя цвет от темно-коричневого до багрового. И лишь одна мысль позволяет ему выстоять. Мысль эта отливается в крик, которым он словно плетью снова и снова хлещет своего противника:
- Она моя! Я не отдам ее тебе! Она моя!
А в это время немного севернее городка Аль-Араба недалеко от встающего у берега кораллового рифа корчится в муках та, ради которой сошлись в битве Байкальский Шаман и Владыка Красного моря. Женщина-нерпа то обретает свое человеческое тело, снова становясь просто прекрасной девушкой, не понимая, что она тут делает, как оказалась одна далеко в море. То полностью превращается в байкальскую нерпу, очаровательную и лупоглазую. И муки, которые терпит она во время этих превращений, боль и отчаяние, от того, что не понимает, кто она и что с ней происходит, невозможно описать словами.
На исходе третьих суток силы бьющихся иссякают. Падает наземь Великий Шаман Хобой у ярко горящего костра. Оседает медленно на илистое дно гигантский осьминог Дагон, повелитель Красного моря. Никто из них так и не смог одержать победы.
Женщина-нерпа погружается в темные глубины забытья и беспамятства…

Ратко: герой с голубыми глазами
Молодой мужчина брел по линии прибоя, закатав до щиколоток голубые джинсы. Он был высок, русоволос, с сильными руками и глазами цвета предзакатного неба. В глазах его то и дело вспыхивали смешинки, и только внимательный наблюдатель мог заметить глубокую печаль, затаившуюся в самых их уголках.
Звали его Ратко. Когда он только превратился из юноши в мужчину, на его Родине – в Сербии - закипела война. И чтобы не быть убитым, он вынужден был научиться убивать. Тогда печаль и поселилась в его глазах, оставшись в них навсегда.
После войны он много путешествовал. Вместо автомата научился держать в руках камеру, описывать увиденное на бумаге. Он стал журналистом-стрингером, сотрудничал со многими изданиями, писал о войнах и конфликтах, о таинственных историях, случающихся в разных концах Света. В Аль-Араб Ратко приехал, привлеченный легендой о таинственной Женщине-нерпе. Толстый глянцевый журнал ждал его репортажа и фотографий.
Пару дней бродил он по набережной, из ресторанчика в ресторанчик. Подсаживался к компаниям, слушал. Ярко горел огонь, разожженный в жестяных чашах прямо в песке, между столиками. Ветер раздувал пламя у ног, раскачивал тысячи разноцветных фонариков над головами, среди которых, наверное, не было двух одинаковых. Ратко услышал все, что хотел.
Тогда он направился на окраину городка, в бедуинскую деревню. Несколько слов по-арабски, несколько мятых купюр и широкая открытая улыбка растопили сердца суровых бедуинов, развязали языки.
Дымился ароматный кальян. Помимо табака и фруктовой отдушки, клубы кальянного дыма распространяли еще один тонкий, едва уловимый аромат. Эта трава вырастала на склонах пустынных гор только раз в году, весной после сильного дождя. Знающие люди называли ее «бедуинский табачок».
Затянувшись кальяном, журналист слушал истории, которые один из собравшихся переводил ему на английский. Образ загадочной, жестокой и прекрасной Женщины-нерпы все яснее вставал в его сознании, слегка измененном действием бедуинской травы, сверхчувствительном. Он понял, что приехал в нужное место. Теперь ему нужно было лишь сделать фотоснимки.
Размышляя и строя планы, Ратко брел по пустынному берегу вдаль от огней Аль-Араба. Внезапно впереди он увидел безжизненное тело, распростертое на камнях. Бывший солдат сразу подобрался, мозг его заработал четко и ясно. Он подскочил к лежащему, перевернул на спину. И отшатнулся, изумленный. Перед ним лежала девушка, прекрасней которой Ратко не видел никогда. Она была совершенно обнажена, на лицо налипли мокрые волосы. Он осторожно убрал их в сторону. Девушка открыла глаза – красивые, бездонные и… пустые.
- Где я? – прошептали ее губы.

Найти и потерять
Ратко сбегал в деревню, в первой попавшейся лавке купил длинную одежду до пят, какую носят бедуинские женщины. Одев прекрасную незнакомку, он крепко взял ее за руку, говорил без умолку. Он хотел знать все про нее: кто она, откуда, как оказалась одна обнаженная на пустынном берегу.
Незнакомка молчала, глаза ее загадочно мерцали. Сказала лишь, что она из России и что у нее редкое имя - Смеяна. Потом мягко высвободила свою руку из его, отстранилась.
- Мне нужно идти.
- Но я увижу тебя еще?
Секундное раздумье.
- Да. Мы встретимся завтра, на набережной у мостика. В полдень.
Следующие дни стали сказкой. Они встречались каждый день. Бродили по людной набережной Аль-Араба, по пустынному побережью за городом. Бродили, не расцепляя рук. На верблюдах по пыльной дороге поднимались в пустынные горы, издалека похожие на сморщенное печеное яблоко. Порой просто сидели на берегу, смотрели на волны. Иногда она впадала в задумчивость, полузабытье, и Ратко стоило немалых трудов ее растормошить. Однако, по прошествии нескольких дней, Ратко все чаще стал замечать улыбку, появляющуюся на ее прекрасном лице. И каждая такая улыбка радостным эхом отзывалась в его сердце. Он понял, что безнадежно влюбился.
Он рассказывал ей о себе, о своей Родине, о работе. Рассказал, что ему удалось узнать о Женщине-нерпе, легенда о которой и привела его в Аль-Араб. Смеяна молчала и едва заметно улыбалась уголками губ, в прекрасных черных глазах вспыхивали и гасли загадочные искорки.
Прошла неделя. Он по-прежнему ничего не знал о своей таинственной подруге. Она приходила днем и уходила вечером, вместе с заходом солнца. Она всегда была одета в ту же длинную – до пят – одежду, что он купил ей в первый день. Он не знал, кто она, чем занимается. И он решил за ней проследить.
Однажды, когда они расстались как обычно на набережной, он затерялся в толпе и незаметно пошел за ней. Она выбралась из толпы, направилась на север, к окраинам. Миновала последние бедуинские домики, неспешно побрела по пустынному каменистому берегу. Ратко, прячась за камнями, следовал за ней.
Наконец она остановилась. Сняла одежду, аккуратно свернула, положила под камень. Солнце скрылось за горами, и в опускающихся сумерках силуэт обнаженной девушки был тонок и изящен. Постояв немного в полосе прибоя, она пошла дальше в море. Шла не останавливаясь, пока вода не скрыла ее целиком.
Напрасно Ратко тер глаза, вглядывался в наступающую темноту, в надежде не прозевать ее возвращение. Она не вернулась. Он поднял глаза, посмотрел вдаль. В сумерках еще можно было различить силуэт каменистого острова в паре километров от берега. Проклятого острова, про который бедуины рассказывали шепотом странные вещи - о морском Владыке Дагоне, его невесте – Женщине-нерпе, и их роскошном подводном дворце. Страшное подозрение шевельнулось в сердце журналиста.
На следующий день они встретились как обычно. Ратко ничего не сказал Смеяне, лишь был молчаливее обычного. Девушка же смотрела на него каким-то новым взглядом. Наконец она спросила:
- Что-то случилось?
- Ничего. Но пару дней мы не сможем видеться. Мне нужно уехать из города.
На следующий день он тщетно просил рыбаков отвезти его к Проклятому острову. Не нашлось ни одного смельчака. Тогда он просто купил старую рыбацкую лодку с изношенным моторчиком и поплыл туда один.
Остров был каменист, безжизнен и пустынен. Однако, с того самого момента, как нога его ступила на камни, он чувствовал, что за ним внимательно наблюдают. Он обследовал скалы и не нашел никого живого. Только бездонная синяя дыра зияла в прибрежном рифе, манила своими нераскрытыми тайнами. Тогда он понял: чтобы решить все загадки, в Голубую Бездну нужно спуститься.

Последнее погружение Юджина

Люди Дагона, приезжающие в Аль-Араб опускаться в морские глубины, хорошо знали старого инструктора Юджина. Он водил новичков на первое погружение, через его руки прошли сотни, а то и тысячи будущих дайверов, с ним они делали первые шаги под водой.
Ему было под шестьдесят, а может и больше. Бурная молодость, в которой он зарабатывал себе на жизнь боями без правил, оставила отпечатки на его лице – сломанный нос, оторванную мочку уха. Он был сухощавым, загорелым, с кожей, дубленой солнцем и морской водой. На шее у него всегда болталось множество шнурков и цепочек со всякой всячиной: акульими зубами, ракушками, серебряными кулонами в виде ласты или баллона акваланга.
Мало кто из учеников Юджина знал, что он был не просто инструктором. Он был легендой, лучшим из лучших. При прочих равных условиях он всегда погружался глубже других, оставался под водой дольше. Некоторые считали, что он по-особому готовил свои дыхательные смеси, добавлял что-то еще к обычным кислороду, азоту и гелию. Юджин на это только усмехался.
Он вытаскивал на берег после очередного погружения баллоны - свой и ученика – когда услышал громкий насмешливый голос:
- Ну, здравствуй, старая морская каракатица!
Это был Ратко. Они обнялись, как старые друзья.
Вечером за бутылочкой пива Ратко изложил ему свой план. Юджин прикинул что-то в уме и согласился. На следующий день они загрузили забитые под завязку баллоны и прочее дайверское снаряжение в старенькую рыбацкую лодку Ратко и направились к Голубой Бездне.
У синего провала Юджин достал длинную веревку. К одному концу привязал груз, бросил в воду. Когда веревка перестала разматываться, он закрепил на поверхности поплавок. Взял протянутый ему Ратко фотоаппарат в плотном водонепроницаемом кофре. Перед тем, как скрыться в морской пучине, вдруг присел на камень. Достал набор каких-то цилиндров, собрал из них небольшую курительную трубку, что-то забил в нее. Из трубки потянулся дымок со знакомым ароматом. Ратко расхохотался:
- Бедуинский табачок! Так вот он, секретный ингредиент смеси Юджина!
Юджин не спеша докурил трубку, обернулся к другу.
- Баллоны рассчитаны на четыре часа. Если спустя это время я не вернусь, уходи.
Потянулись томительные минуты ожидания. Ратко казалось, что у скал есть глаза, что за ним по-прежнему внимательно наблюдают.
Прошло четыре часа. Четыре с половиной. Пять. Юджин не вернулся. Ратко понял, что Голубая Бездна забрала жизнь еще одного аквалангиста.
Проклиная себя, он подтащил к берегу поплавок, стал сматывать веревку. Уже возле самого ее конца, недалеко от якоря увидел привязанный к ней фотоаппарат. Он был цел и исправен. В безумной надежде Ратко стал лихорадочно пролистывать кадры, отснятые погибшим другом. Женщины-нерпы на них не было.

Прощальный поцелуй
Солнце опустилось за горы, стало быстро темнеть. Ратко правил своей лодкой, направляясь к берегу. Раскаяние и глубокая печаль царили в его сердце, жалили, как тысяча игл. Внезапно в воде рядом с лодкой стремительно промелькнула черная тень. И тут же он почувствовал несильный удар в днище, как будто лодка задела риф. Но до берега был еще добрый километр, и никакого рифа здесь быть не могло.
А затем вдруг лодка сильно накренилась и опрокинулась. Ратко оказался в воде. И сразу же кто-то мертвой хваткой сжал его плечи, потащил под воду. Он бился, пытался вырваться, но тщетно. Они медленно погружались все глубже и глубже. И тогда Ратко перестал сопротивляться, отдался на волю судьбы.
В темной воде он не видел своего губителя. Только неясный силуэт в обрамлении распущенных длинных волос. В гаснущем сознании журналиста зазвучал низкий, волнующий и такой знакомый голос:
- Ты все испортил! Зачем ты следил за мной? Зачем хотел знать больше, почему не мог довольствоваться тем, что есть? Теперь твой друг погиб. Ты и сам был на краю гибели. Я заплатила высокую цену, чтобы сохранить тебе жизнь. Теперь мы квиты. Прощай, Ратко, мой голубоглазый герой! Ты потерял меня, потерял навсегда.
И когда сознание уже готовилось его покинуть, он ощутил прикосновение холодных губ к своим губам. Все его тело пронзила сладостная дрожь. Он почувствовал, как в его легкие вдувают воздух. Затем сильные руки подтолкнули его наверх, к поверхности, мерцающей вдали.
Вынырнув и отдышавшись, он поднял над водой фотоаппарат, который все это время сжимал в руке. Как только стальные объятья разжались, он все же успел нажать на кнопку. Снимок должен был получиться. Повесив фотоаппарат на шею, Ратко поплыл к берегу.
Уже в отеле, скопировав на компьютер фото, он увидел лишь неясный темный силуэт. Вспышка не сработала. Никакой программе не под силу было вытянуть фото, получить четкое изображение. Материал с таким снимком не возьмет ни одно уважающее себя издание. У него не было ничего, никаких доказательств. Все было напрасно – и смерть друга, и загубленная любовь.
А в это время недалеко от острова, который бедуины называли Проклятым, на небольшой глубине медленно плыла та, за кем он тщетно охотился. Казалось, она плывет просто так, без цели и направления. И если бы кто-то из морских обитателей встретил в этот момент Женщину-нерпу, даже если бы сильно захотел, он все равно не смог бы ни увидеть, ни почувствовать ее слез.
Ведь слезы тоже соленые. На вкус и цвет такие же, как морская вода.

Разговор в морской пучине
- Ты неосмотрительна, моя любовь. Из-за твоей неосторожности люди едва не раскрыли нашу тайну. В итоге один из них погиб. Другому я по твоей просьбе сохранил жизнь. Но ты должна пообещать мне, что впредь будешь осторожней. Тебе нечего делать среди двуногих. Ты им чужая. Твои контакты с ними должны прекратиться.
- Да, Дагон!
- Твой дворец готов. Почти закончена и роспись, осталось нанести лишь последние штрихи. Но ты не занимаешься дворцом, а разгуливаешь целыми днями по суше. Это противоречит нашему договору. Ты должна закончить работу.
- Я закончу ее, Дагон!
- Сколько тебе нужно еще времени?
- Три дня.
- Прекрасно! Через три дня наш договор вступит в силу. Ты забудешь прежнюю жизнь, останешься со мной навеки. Навеки станешь моей возлюбленной, Владычицей Красного моря.
- Навеки… возлюбленной… Владычицей…
Тихий шепот Женщины-нерпы слышат все морские обитатели. И отныне все они – свидетели уговора.

Часть 4

То, чего нельзя вернуть
Егор Добрянский достиг в бизнесе всего, о чем можно мечтать. Его знают как жесткого и расчетливого бизнесмена, который непременно добивается своей цели. Начинающие менеджеры боготворят его и мечтают стать такими, как он, конкуренты уважают и побаиваются. Все в его жизни прекрасно, за исключением одной малости: в ней нет места любви. Впрочем, кажется, его самого это особо не беспокоит.
Однажды вместе с прочей прессой ему приносят вырезку из одной желтой газеты, издающейся в Сербии. В ней журналист утверждает, что в пучинах Красного моря близ городка Аль-Араба обитает странное и загадочное создание – Женщина-нерпа. Будто бы исчезновения серферов в этих водах – это ее рук дело. Всего же близ Аль-Араба уже бесследно исчезли полтора десятка человек, сообщается в статье.
В качестве доказательства своей гипотезы журналист приводит фотоснимок ужасного качества. На нем виден лишь неясный размытый силуэт, по которому совершенно невозможно определить, какому существу он принадлежит.
На первый взгляд статья бредовая, такие сотнями появляются в желтой прессе, чтобы пощекотать нервы обывателей. Но Егор решает проверить информацию.
Потратив немало усилий и денег, он находит автора материала. Находит в затрапезном кабаке в маленьком городке в двухстах километрах от Белграда. Это немытый и небритый мужчина с растрепанными волосами и блуждающим взглядом. Похоже, он пьян уже несколько месяцев. Трудно узнать в этом опустившимся выпивохе красавца и сердцееда Ратко.
Егор просит его рассказать, что он видел в Аль-Арабе, вспомнить все вплоть до мельчайших подробностей. Бутылка дорогого виски делает Ратко словоохотливым. Повествование несколько раз прерывается - рассказчик становится пьян настолько, что теряет мысль. Но Егор терпелив. Он решает не уезжать, пока не выслушает историю до конца. Его интересует все: пропавшие серферы, экспедиция на пустынный остров и погружение в Голубую Бездну, слухи и легенды. Но больше всего его интересует та женщина, что Ратко нашел на берегу, а после потерял навсегда.
Егор почти не испытывает эмоций, сердце его остается холодным. Мозг же, как обычно, анализирует, взвешивает, просчитывает варианты. Но в последнюю встречу с журналистом все вдруг меняется. Видя, что собеседник неохотно верит ему, а, может быть, рассчитывая на хорошее вознаграждение, Ратко приносит в бар старый потрепанный фотоаппарат для подводной съемки. В памяти камеры еще сохранились сделанные Юджином снимки.
Егор рассматривает подводные залы и гроты, видит необычный орнамент, которым они украшены. Он приближает изображение, всматривается. Внезапно зрачки его сужаются, как от сильной физической боли, фотоаппарат падает на барную стойку.
Он узнал бы руку художника из тысячи. Ни у кого - ни у современников, ни у великих мастеров прошлого, он не видел таких линий, сплетающихся в необычный орнамент. Кажется, в нем странным образом гармонично соединились две совершенно разные традиции. Одна из них родом из Красного моря. Из рыб ярких, кричащих расцветок, из кораллов причудливых форм, похожих на диковинные цветы. Вторая берет начало за тысячи километров, на берегах сурового Байкала. В ней - шаманский бубен, лик нахмуренного старца Бурхана, любопытный черный, чуть навыкате глаз байкальской нерпы.
Егор понимает, что расписать эти подводные гроты мог только один человек на всем свете - Ульяна, его пропавшая возлюбленная и жена.

Возвращение в белый домик
Егор оставляет бизнес на своих подчиненных и снова улетает в Аль-Араб. Он опять снимает белый домик за высоким забором, в котором с той поры так никто и не поселился. Сад засох, дом пришел в запустение. Егор приводит в порядок дом и сад, чинит свой старый мотоцикл.
И главное - он снова катается на доске с парусом.
Виндсерферов теперь в Аль-Арабе мало – воды эти слывут опасными. И совсем уж редко кто отваживается выходить за риф, в царство больших волн. Егору же все страхи нипочем, он словно испытывает судьбу, будто специально ищет смерти.
Он понимает, что все последнее время жил не своей, чужой жизнью. Что бежал от самого себя, предал свою мечту. И он страстно хочет еще раз увидеть ту, любовь к которой так изломала его судьбу.
Но та, встречи с кем он так страстно ищет, не приходит.
Как ни странно, катается Егор все лучше и лучше. Постепенно он не только восстанавливает свои навыки, но и значительно превосходит себя прежнего. У него нет страха, а потому ему легко даются такие трюки и прыжки, о которых раньше он мог только мечтать. Он чувствует стихию, ветер и волны постепенно становятся подвластны ему. И каждый раз, когда он выходит из воды и ловит удивленные, с легкой завистью, взгляды других серферов, его наполняют забытые чувства радости и удовлетворения.
Однако Егор помнит, зачем он сюда приехал. Понимает, что долго так продолжаться не может. И потому совсем не удивляется, когда в один прекрасный день видит в воде огромный плавник. Гигантская акула-молот направляется прямо к нему. Он не чувствует ничего, кроме облегчения. Он готов встретить свою судьбу.
Но внезапно между акулой и его доской мелькает стремительная черная тень. Тень проносится перед акулой снова и снова, словно отгоняя ее от серфера. И гигантский безжалостный хищник послушно поворачивает вспять, плавник исчезает в морской пучине.
Напрасно Егор, держась за парус, вглядывается в морскую синеву, стремясь разглядеть своего спасителя. Он не объявляется. Обуреваемый противоречивыми чувствами, серфер поворачивает к берегу.
Никто не появляется ни на следующий день, ни на второй. На третий происшествие почти забыто. Егор снова полностью во власти стихии, он - полноправный участник извечной мистерии ветра и волн. Все получается у него в этот день. Он проносится по самой кромке волны за секунду до того, как гребень обрушится. Резвится, чертя рукой по ее крутой стенке длинный пенный след.
Он взмывает высоко вверх и, преодолев свой страх, резко толкает парус вперед, одновременно сильно добирая его другой рукой. Серфера с силой переворачивает через голову. Удачно приводнившись, Егор понимает, что только что сделал сальто вперед – мечту любого, кто встает на серфовую доску и берется за парус. Как правило, несбыточную мечту. Переполняемый чувствами, Егор вскидывает руку вверх, из горла его вырывается победный крик.
- Браво! Ты все же стал классным серфером, как я и предсказывала!
Низкий, волнующий и такой знакомый голос звучит совсем рядом, и серфер едва не падает в воду от испуга и изумления.

Драма между волнами
В первый момент он совсем не узнает своей Ульяны в высунувшейся по пояс из воды, ловко балансирующей на волне морской обитательнице. У нее красивые, схваченные в пучок темные волосы и глаза чуть навыкате, полностью лишенные белков. Она прекрасна и совершенна, весь ее облик дышит красотой и силой. Но постепенно Егор находит все больше знакомых черт, пока в сердце его не вспыхивает сладостная радость полного узнавания.
Но в этот самый момент она выпрыгивает из воды и, перевернувшись в воздухе, исчезает в волнах. Егор видит, что вместо ног у его женщины, его любви и музы – мощный хвост, покрытый черной блестящей шерсткой, заканчивающийся раздвоенной ластой. Подобные он видел многократно у очаровательных созданий - байкальских нерп.
- Но почему?! За что?!
Он выкрикивает эти вопросы, швыряет их Женщине-нерпе, морским глубинам и всем их обитателям. Голос, который сводит с ума – низкий, волнующий – звучит прямо у него в сознании.
- Тебе некого винить. Ты сам виноват в том, что произошло.
- Что я сделал не так?
- Ты. Потерял. Кольцо.
- Но это же просто случайность! Это могло произойти с каждым!
Черная тень теперь носится вокруг Егоровой доски, убыстряя темп. Женщина-нерпа выпрыгивает из воды, скрывается в глубине, затем появляется вновь. Похоже, она ни на шутку разозлена. Наконец, она успокаивается. И когда ее голос звучит снова, в нем уже нет гнева, он тих и печален:
- В любви не бывает случайностей, Егор Добрянский. Все в ней зависит от чувств и желаний. Наших истинных чувств и наших потаенных желаний.
- Объясни!
Егор почти выкрикивает это. И хотя он едва движется на своей доске, руки его сжимают гик с такой силой, что костяшки пальцев побелели от напряжения.
- Все просто. Ты любил меня, это правда. Но еще больше ты любил свою свободу.
- Я полагал, одно не противоречит другому. Мне бы и в голову не пришло выбирать между тобой и свободой.
- Судьба сделала выбор за тебя. Ведь судьба всегда исполняет самые сокровенные наши желания.
Егор долго молчит. Он раздавлен и опустошен. Из глаз его катятся слезы, они мешают ему видеть собеседницу. Но он чувствует, что она все еще здесь. Он делает еще одну попытку.
- Я снова живу в белом домике за высоким забором. Я привел в порядок наш старый дом и наш сад…
- Твой домик и твой сад, Егор. Мой дом теперь – глубины Красного моря. Мой муж – Дагон, их хозяин. Видишь это кольцо? Второе такое же у него. Наши судьбы теперь сплетены воедино.
На несколько минут снова повисает тягостная тишина. И в голосе, который звучит на ее пределе, столько печали, что ею, кажется, можно затопить весь мир.
- Есть вещи, которые невозможно вернуть, как бы нам этого ни хотелось. Уезжай. Уезжай навсегда. Твой путь отныне проходит через другие места. Я же навеки связана с этими водами.
Голос в сознании Егора становится тише, доносится как бы через толщу воды. Он понимает, что та, кого он когда-то любил больше жизни, навсегда исчезает в морской пучине. И слова, что звучат в его мозгу, - лишь пенный след, оставленный ею на поверхности:
- Я знаю, ты винишь себя в исчезновении серферов. Отныне это прекратится. Никто больше не пострадает по моей вине. Я – Женщина-нерпа, Владычица Красного моря – даю тебе слово…
Никогда потом не мог вспомнить Егор Добрянский, как он оказался в тот день на берегу, как собирал вещи и покидал Аль-Араб. Кто-то словно стер эти часы из его памяти.

Эпилог

Чашка ароматного кофе дымится на столе. Мужчина отхлебывает из чашки, задумчиво смотрит вдаль. Чувства все еще теснятся в его душе, накатывают мощными волнами. Но шторм этот уже стихает. Он знает, что скоро эмоции улягутся. Дух его станет подобен морской глади, спокойной и безбрежной.
Мужчина затягивается сигаретой. Рука его сдвигает каретку старой печатной машинки вправо, к самой кромке абзаца. Указательный палец медленно стучит по клавишам, и с каждым ударом на белом листе проступает одна буква. Всего их пять, ударов и букв, они образуют слово: К О Н Е Ц.
Мужчина вынимает из машинки лист бумаги, кладет его на край стола на стопку других листов. Потом переворачивает всю пачку. Посередине первой страницы крупными буквами написано: «ЖЕНЩИНА-НЕРПА: ВЛАДЫЧИЦА КРАСНОГО МОРЯ».
Он закончил свою книгу.
Бывший бизнесмен, а отныне - писатель Егор Добрянский встает из-за стола, разминает затекшие конечности. Он заслужил небольшую награду. Егор подходит к окну, широко распахивает его вместе с солнцезащитными ставнями. Мгновенье – и цвета, звуки и запахи моря – другого, не Красного – наполняют его комнату.
Дом Егора стоит на высоком утесе, внизу – песчаный пляж и деревянные постройки. Егор потирает руки в предвкушении того, что будет дальше. Сейчас он спустится вниз по крутой лестнице, выдолбленной прямо в скале. Там, внизу он откроет деревянный сарай под крышей из пальмовых листьев. Возьмет одну из своих досок, проверит набивку паруса. Быстро переоденется и выйдет на доске с парусом далеко в море, где в эти предвечерние часы дует термальный бриз.
Он растворится в теплом упругом ветре, сольется с безбрежной синью волн. Тело его будет лететь над волнами, душа же - покоиться в самом прекрасном и волнующем чувстве из тех, что ему доводилось испытывать.
Чувстве всеобъемлющей безграничной свободы.

Член общества

2010-07-15T05:13:00.000-07:00

Цикл «Непристойные истории»

Удар был внезапным, резким, болезненным, но не слишком сильным. В первую секунду, запрыгнув коленями на доску и поднеся руку к волосам, Веничка не понял, почему его пятерня в короткой серферской перчатке обильно окрасилась алым.
И только когда уже встал на ноги, поднял из воды парус, осознал, что голову он пробил серьезно. Из раны хлестало так, что заливало глаза. Веня был вынужден одной рукой держаться за гик, правя к берегу, другой – постоянно утирать бегущую по лицу кровь, работая ей как автомобильным дворником, когда тот включен на непрерывный режим.
«Не потерять бы сознание и не грохнуться в воду! – мелькнула шальная мысль. - Тогда конец».
До берега оставалось метров тридцать. Сознания он не потерял.
Чуть позже, когда, бросив доску с парусом в полосе прибоя, он брел к палаточному лагерю, разбитому виндсерферами в сотне метров от берега, продолжая то и дело утирать заливающую глаза кровь, он почти успокоился.
В детстве и юности Веничка часто получал чувствительные удары по своей умненькой головушке. Он знал, как это бывает, а потому понял: раз не отключился, в ушах нет характерного звона, а перед глазами не расходятся круги, то все в порядке. Относительном, конечно. Судя по количеству крови, кожу на голове он рассек глубоко. Черепушка же целехонька. И даже сотрясения завалящего у него, скорее всего, нет. И размахивал одной рукой, орал что-то, дабы привлечь внимание, он уже скорее по инерции, для самоуспокоения.
Его вопли услышали. Из предбанника палатки, где, видимо, готовила ароматный и сытный обед, выскочила замотанная в парео Юлька. Долго присматривалась, силясь понять, почему ее мужик бредет к лагерю неуверенной поступью, что он орет и зачем то и дело протирает рукой лицо, потом, разглядев кровь, хлещущую из веничкиной головы, всплеснула руками и бросилась обратно в палатку.
Появился из своего убежища Большой Змей – третий человек, оставшийся в серфлагере в этот будний день. Подошел к Веничке несколькими крупными шагами, взял его сильно за руку. Поскольку был на голову выше, в упор внимательно рассмотрел затылок.
- Чего орешь-то? Ерунда - царапина! Щас мы тебя починим.
И только тут Вениамин сообразил, что все время, пока брел от берега, как тайную сильнодействующую мантру не переставал выкрикивать:
- Йод! Йод!

В обычной своей московской жизни Вениамин Дутышев был заместителем редактора мужского глянцевого журнала. В редакции он отвечал за направление экстрима, мужских увлечений и хобби. Но хобби не вроде коллекционирования марок или ловли бабочек, а лишь имеющих отношение к активному образу жизни. То есть, ловля бабочек входила в сферу профессиональных интересов Вениамина только в том случае, если махать сачком нужно было под огнем каких-нибудь отмороженных сепаратистов или во владениях племени воинствующих людоедов и колдунов вуду.
В другой своей жизни Вениамин был виндсерфером. Увлекся катанием на доске с парусом лет пять назад. Увлекся совершенно сознательно, резонно рассудив, что, когда мужчине перевалило за тридцатник, а работа его состоит в протирании штанов за компьютером, физическая активность становится не роскошью, а жизненной необходимостью. К тому же стильное и эффектное увлечение, несомненно, способно добавить очков в отношениях с дамами. Ускорить перевод их (отношений) в горизонтальную плоскость.
Собственно, и нынешнюю свою работу он получил через виндсерфинг. Владелец журнала, а еще - солидной медиаимперии, нескольких крупных угольно-металлургических и несчетного числа маленьких свечных заводиков в тот период своей жизни как раз активно вставал на доску с парусом. Они познакомились в Теплой Стране на одной из русскоязычных серфстанций, где в свое время начинал и сам Веня.
Насмотревшись, как мучается светоч и надежда отечественного бизнеса, бесконечно летающий в воду под беспристрастными взглядами телохранителей, Веня не выдержал и дал ему пару ценных советов, которые почему-то упустили профессиональные инструктора. И дело у олигарха не то что бы заладилось, но пошло несколько резвее.
Вечером тот уже довольный хлопал по плечу своего нового серфгуру. А, узнав, что по профессии Веня журналист, по жизни – политтехнолог, с ходу предложил бросить «поганую политику» и влиться в дружный коллектив модного мужского журнала, франшизу на издание которого олигарх прикупил по случаю. Веня, которому и впрямь до судорог опостылели политика и политики, согласился не раздумывая.
Благодетеля своего Дутышев с той поры видел раза три на расширенных заседаниях редколлегии. Но тот его помнил, всегда натягивал улыбку до ушей и дружески хлопал по плечу. Этого хватало, чтобы напрочь отбить у коллег даже саму мысль попытаться сожрать Венечку, либо усомниться в его профессионализме или качестве исполняемой им работы. Короче, в дружном редакционном коллективе он был на особом положении - несколько вдали от всех и всегда над любой схваткой.
Веню это вполне устраивало. Он мог по три-четыре раза за зиму летать на недельку в Теплые Страны. И он летал, а прилетев, упоенно предавался своему изысканному увлечению. У него были на это время и деньги. Обычные московские офисные черви могли о таком образе жизни только мечтать.
И только летом по старой привычке Веничка предпочитал катать где-нибудь в России. Не отпускала, держала костляво за душу ностальгия по тем временам, когда он часами бултыхался в холодной пресной воде, безуспешно пытаясь совладать с доской и парусом.
А совладать было довольно непросто. За годы, что он отдал своему увлечению, Веничка не раз убеждался, что виндсерфинг – это вам не хиханьки-хаханьки, а по-настоящему сложный спортивный снаряд, требующий хорошей физической формы и постоянной концентрации. Учиться виндсерфингу можно было всю жизнь. Да так лохом и остаться.
Доказательством этого нехитрого тезиса служило, в частности, то, что сейчас Веня сидел на раскладном стульчике, морда его вся была в запекшейся крови, Юлька аккуратно выбривала ему череп вокруг раны, а за спиной молчаливой глыбой застыл Большой Змей.
А ведь сегодня практически не дуло. Он вышел на воду от безделья «покрутить буравчики» - поупражняться с парусом в слабый ветер. Это позволяло более тонко чувствовать матчасть, что было весьма кстати, когда дуло по-настоящему, настоящими же были нешуточная скорость и дозы адреналина.
«Стоит по пять раз в году мотаться по египтам и вьетнамам, кататься при двадцатке (метров в секунду – прим. авт.) на морских волнах, чтобы пробить себе башку в родных болотах, на гладкой воде практически в безветренный день!» – думал обескураженный Веничка.
Более идиотской ситуации трудно было себе представить. А ведь случилось ровно то, что рано или поздно должно было случиться – Веничку подвела самоуверенность. Он крутил «вертолет», ходил в бэквинде и шкотовым углом вперед, тренировался в переброске паруса. В какой-то миг, потеряв равновесие, упал в воду. В падении, инстинктивно ища опору, наступил на край доски. Доска была чужой, и повадок ее Веничка не знал. Он не учел, что в падении глубоко притопил корму, и в итоге доска высоко выпрыгнула.
В этом не было ничего необычного, и на море в такой ситуации Веня в первую очередь прикрыл бы голову руками. Но здесь он был полностью расслаблен, а потому рефлексы не сработали. Он безмятежно всплывал к солнцу, когда падающий по всем законам физики спортивный снаряд встретился с его незащищенным черепом. Да еще и ударил ровнехонько ребром.
В итоге он сидел на стуле, на руках, голове и лице его спеклась тонкая кровавая корочка, за спиной Юлька с Большим Змеем проводили медицинский консилиум.
- Примерно со спичечный коробок длиной. Надо шить, - озвучила авторитетное мнение профессор Юлька.
Юлька была его женщиной. Точнее, одной из его женщин. Они не жили вместе, но довольно часто встречались. В подобные поездки Вениамин предпочитал брать исключительно ее. Она была легкой в общении, абсолютно ненапряжной. И при этом не только страстной и ненасытной в постели, но и отличной хозяйкой. На природе в Юльке отчего-то просыпался гениальный повар, и она кормила весь лагерь изумительными обедами и ужинами, причем, использовала для их приготовления все, что подвернется под руку.
- Шить надо капроновыми нитками, - подал голос профессор Змей. – А у тебя есть капроновые? Я подозреваю, нету.
- Нету… - Юлька задумалась лишь на несколько мгновений. – А мы обычные сейчас в водке продезинфицируем. Ничего им не будет. Во-первых, надо всего пару стежков. Во-вторых, дня через два я их вообще сниму. Нам же только на первое время стянуть. А иначе шрам будет безобразный.
- Нельзя обычными. Они расползутся, - Змей в сомнении покачал головой. - Я предлагаю другой вариант. Мы на Камчатке так охотника латали, которого медведь подрал.
- Ну?
- Поставим скобы. Металлические.
- Ну, йопа мать! Где ты здесь, на природе металлические скобы возьмешь?
Однако смутить Большого Змея было не просто.
- Сделаю. Из консервной банки. И так же водкой продезинфицируем.
Видя изумление на лицах, он добродушно подмигнул Веничке:
- Да ты не бойся! Прокатит. Я так сто раз делал.
Большой Змей был крупным мужчиной с чуть вьющейся окладистой бородой. Это на его доске упражнялся сегодня Веня, закончив в итоге разбитой черепушкой.
Когда-то Змей был неплохим серфером. Теперь же кататься ему было лень. Последние пару лет он ездил в серфлагерь на озера исключительно за тремя «п»: побухать, потусоваться и потрахаться. Причем, последнее случалось все реже. Как закономерный приз за такой образ жизни некогда спортивный Змей носил солидное брюшко.
На природе он всегда ходил по пояс голый, демонстрируя обильные грубо сделанные татуировки времен армейской юности. Бедра обматывал в несколько слоев длинным куском плотной ткани в крупную клетку. Такое одеяние он по недоразумению называл «килтом».
Под «килтом» ничего не было. Когда Большой Змей садился – на обеде или вечером у костра – Веничка избегал смотреть в его сторону, опасаясь увидеть нечто такое, что надолго отобьет у него аппетит, а, возможно, прокрадется и в сны, превратив их в навязчивые кошмары.
- Короче, доктора. Идите в жопу! – пациент решил поставить точку в затянувшемся споре медицинских светил. – Делаем так. Юлька, берешь пластырь, бинт. На рану кладешь тампон. Потом Змей стягивает кожу, а ты фиксируешь рану полосками пластыря. Поперек, раза на три. И все чудесно заживет.
На том и порешили.
Уже спустя полчаса заклеенную пластырем голову Вениамина Дутышева брили в четыре руки и два лезвия. Причем, брили строго по науке. Женщине досталось правое полушарие, отвечающее, как известно, за эмоциональную жизнь. Большой Змей радостно оголял левое, которое в ответе за рацио и трезвый расчет. Свежеоголенные участки черепа приятно холодил нежаркий даже в разгар лета родной российский ветерок.

Родину свою, суровую и загадочную Россию, Веничка любил странной любовью. Любил поля, луга, овраги и перелески. А вот учреждения, конторы и управы, органы власти всех уровней сверху до низу, от могущественных федеральных структур до бутафорских поселковых советов, терпеть не мог. Не то чтобы Веничка был какой-то социалист или, упаси боже, анархист. Его протест рождался из соображений, прежде всего, эстетических.
Больше того - ситуация с Родиной была лишь частным случаем. Веня вообще отчего-то не мог относиться к вещам и явлениям просто, принимать их целиком, такими, какие они есть. В чувства и мысли, что он испытывал, обязательно вкрадывалась тягучая липкая двойственность.
Так было и с работой. Вроде бы, с какой стороны не посмотреть, с любой Вениамин Дутышев был весь в шоколаде. Трудится в своей сфере, практически по основной специальности, вращается в родной и знакомой среде – раз. Журнал далеко не самый завалящий, полная свобода творчества и самовыражения, коллектив приятный, отношения ровные – два. Платят хорошо и регулярно, график свободный – три. И четыре, и пять, и шесть…
Немного напрягала необходимость тусоваться. Хочешь не хочешь, при такой должности ему приходилось быть человеком публичным. Он не мог не посещать все эти бесконечные презентации, акции и благотворительные мероприятия хотя бы потому, что какую-то часть их сам и организовывал. В рамках своих непосредственных служебных обязанностей.
Поначалу затягивающий все больше водоворот общения и новых знакомств Вене даже нравился. Уж не говоря о прекрасной половине человечества, контактов в которой, в том числе, и третьего рода, у Вениамина заметно прибавилось.
Ему нравился и тот круг общения, который сложился у него среди сильного пола. Он много времени проводил с парашютистами и дайверами, скалолазами и спелеологами. Зимой с упоением гонял на снегоходах по родным заснеженным просторам, летом месил родные грязи с любителями квадроциклов. И это не считая яхтинга, гидроциклинга, всех этих вейвбордингов и вейвсерфингов, к которым Веничка всегда был неравнодушен.
И все же что-то было не так, что-то напрягало. Это следовало как-то объяснить хотя бы самому себе. Объяснить, чтобы спокойно жить дальше. Но разобраться в своих ощущениях, разложить их по полочкам Вениамин отчего-то не мог.
Было в этом что-то нездоровое, иррациональное, что-то от беспричинных детских страхов или юношеских комплексов. Внешне вполне благополучный, покрывшийся слоем благородного жирка, излучающий аромат самого сильно афродизиака – запах успеха и денег, в глубине души Веня взращивал поганенькое иррациональное чувство недовольства и неудовлетворенности.
Объяснить, в чем состоит его недовольство, можно было лишь метафорически. Веничка казался себе кем-то вроде обезьяны в клетке. Будто бы клетка стоит на ярко освещенной арене, зрительный зал же погружен в непроницаемую темноту. Он проживает жизнь в клетке, совершает те или иные действия. Иногда, если поступки его приходятся по вкусу невидимым зрителям, сверху падает банан или апельсин, слышны аплодисменты и одобрительный гул. Если он делает что-то не так, в клетку летят плевки и окурки, из темноты доносится свист.
Но больше всего Веничку бесит не бесцеремонное с ним обращение. И даже не то, что он никогда не может угадать, что именно вызовет одобрение и поощрение, а за что ему быть освистанным. Ему невыносимо, что он не знает, кто те зрители, которые оценивают его жизнь и его поступки. И кто хозяин балагана, устроивший представление, в котором ему – Вениамину Дутышеву – отведена столь малосимпатичная роль.
Спасался Веня виндсерфингом. Именно потому он и летал столь часто к Теплым Морям. Он любил свои приезды туда, любил солнечные теплые серфстанции с загорелыми инструкторами в длинных приспущенных бордшортах, открывающих главную серферскую извилину – ту, что берет начало чуть ниже спины. Любил шелест потревоженных парусов в хранилке, когда он раздвигал их, чтобы извлечь свой; любил ощущать босыми подошвами теплую зернистую поверхность доски. И каждый раз, вернувшись, он сразу начинал скучать по всем этим ощущениям: соленым брызгам на губах, теплому упругому ветру, дующему, словно из гигантского фена. По сильным и ярким эмоциям, вызванным этими ощущениями, их простоте и недвусмысленности.
И все же тот мир был лишь одной из граней его существования, пусть и самой яркой. Уйти на солнечную сторону своей жизни полностью, без остатка Веня не хотел. Больше того, он этого ужасно боялся. Ему казалось: исчезнут другие грани - серая слякотная Москва, болезненный неоновый свет, трупное свечение коктейлей и джинсовых швов в ультрафиолете – тут же растает, растворится без следа и очарование другого мира. Море, солнце, виндсерфинг, выгоревшие патлы и длинные трусы станут такой же обыденностью, а вызванные ими эмоции скукожатся и посереют.
Он думал об этом снова и снова, рефлексировал по поводу своей жизни и по поводу своих рефлексий. Бесконечно, изнурительно и неизменно безрезультатно.

- Какой краси-иивый! – от удовольствия Юлька даже высунула острый язычок, который быстро облизал губки и снова спрятался за укрытием из ровных белых зубов.
Она нежно гладила Веничку по его абсолютно голой голове. Потом убрала руку, чуть наклонила очаровательную головку и любовалась голеньким черепом уже просто так, вприглядку.
- И шрам такой ровный, аккуратный… Строго посередине, сверху вниз… - Юлька чуть наклонилась в другую сторону. Глаза ее затуманила поволока. Причиной явно была какая-то мысль. Или видение. Наконец, сама будто удивляясь тому, что скажет, она выдала:
- Дутышев! Ты стал похож… на член! Ну, точно! Член! А голова твоя – это залупа!
Что ни говори, а Юлька была не только похотливой самкой, но и довольно неплохим художником. С воображением у нее было все в порядке.
В раздражении или в пылу ссоры Юлька иногда называла Веничку «писькой старого осла». «Теперь будет делать это с полным основанием», – горько усмехнувшись про себя, подумал серфер. Он все еще никак не мог смириться с трагической потерей своей белобрысой шевелюры.
Юлька же не унималась:
- Змей! Посмотри-ка сюда! Скажи же, Дутышев стал похож на член? Такой ровный, гладенький…
- На копилку он стал похож, - пробурчал Змей, откинувший полог палатки, дабы присоединиться к числу зрителей. – Ты лучше проверь, как срастается, промой рану перекисью и закрывай снова. Пока инфекцию какую-нибудь не занесли.
- Сейчас! – Юлька, слегка надавливая, провела пальцами с двух сторон вдоль веничкиной раны: - Ой! Что это?
Ее пальчик показывал на две крупные белые капли, появившиеся из-под спекшейся корочки. Змей приблизил свою большую голову так, что защекотал бородой затылок раненого.
- Что, что… Это гной, дура!
Инфекцию они все-таки занесли.
Зараза быстро прогрессировала. Несмотря на то, что гной из под коросты они удалили, рану тщательно промыли перекисью и засыпали стрептоцидом, к вечеру у Венички поднялась температура. К семи часам она была тридцать семь и восемь, к девяти уже на градус выше, а к одиннадцати и вовсе перевалила за тридцать девять.
Юлька все эти часы не отходила от Венички, скрючившегося на надувном матрасе и глядевшего на нее из-под одеяла как Святой Себастиан, пронзенный стрелами. Ну, или как кот, по неосторожности ошпаренный нерадивой хозяйкой. Юлька меняла Вене мокрые повязки на лбу каждые пятнадцать минут, как будто она и была той хозяйкой, а теперь стремилась загладить вину.
Они со Змеем позвонили знакомому серферу, в обычной жизни трудившемуся доктором в дорогой платной клинике, затем снова провели импровизированный медицинский консилиум. Доктор сказал, что страшного ничего нет. Тем более, завтра он сам собирался в палаточный лагерь и обещал прихватить все необходимое, включая антибиотики. Поэтому до утра Веничку решено было не трогать. Если же и на следующий день температура не спадет, нужно было тащить пациента либо в Москву, либо для начала в ближайшую районную больницу.
Примерно в полночь Веничке стало немного легче, он забылся беспокойным сном. Сначала он метался, потом засопел, задышал ровнее. Черты лица его разгладились, стали почти блаженными. Глядя на уснувшего бойфренда, успокоилась и Юлька, а вскоре сама задремала рядышком, свернувшись калачиком.
Знай она, что снится в эти минуты ее возлюбленному, она была бы нимало удивлена.

А снился Веничке странный и волнительный сон.
Странным было то, что во сне этом у него не было ни рук ни ног, одно только упругое горячее тело. Удивительно, но Веничка совершенно не чувствовал неудобства от того, что не может ходить, что ему нечем, скажем, взять из холодильника и с шипением откупорить баночку холодного пива, поднести ее к губам, чтобы немного сбить жар. Впрочем, были ли у него во сне губы, Веничка не был уверен.
Знал он лишь, что ему легко и комфортно существовать вот так - безруким безногим просто телом. Болезнь – впрочем, теперь уже Веничка не был уверен, что это болезнь – наполняла тело Венички пылающим жаром. Жар этот струился по каким-то своим каналам, взмывал от основания веничкиного тела к макушке вихрями огненной энергии, охватывал его со всех сторон, наполнял неведомой могучей силой.
Впрочем, кое-что из обыденной, дневной жизни перекочевало в веничкин сон. На гладко выбритой голове его саднила рана, полученная им в результате неудачного падения с доски, пятисантиметровая горячая вертикальная щель. Впрочем, саднила не больно. Было не неприятно, а как-то сладко.
Сладостным томлением наливался и весь Веничка, все его горячее тело, полное струящейся огненной энергии. Томление все возрастало, пока не охватило спящего целиком, до краев не наполнило силой. Сила эта была такой, что Веничке казалось: безрукое и безногое тело его сделано из самой прочной современной стали. Или даже из титана.
Или даже не так. Оно было живым и теплым, но все же было много прочнее стали и титана вместе взятых. Если бы сейчас восемьдесят бешеных самураев, все с мечами от Хаттори Ханзо, бросились, истошно вопя, на Веничку, намериваясь изрубить его в мелкую капусту, совершенные мечи их, он был абсолютно уверен, отскакивали бы от него со звоном или просто ломались. А обескураженные самураи в углу тихо резали бы себе животы тупыми обрубками. Вот такой была сила, таким был огонь, что наполняли тело Вениамина Дутышева.
В какой-то момент он понял, что сила эта и огонь возникли не просто так, что они полны тайного предчувствия. Приближалось что-то большое, грандиозное, еще более мощное и жаркое, но в то же время более мягкое и спокойное, с чем стремилась слиться веничкина сила.
Приближение этой новой неведомой сущности почувствовала сначала щель, некогда служившая раной на бритом черепе. Она начала саднить и зудеть еще слаще, тревожнее, вокруг нее по коже побежали мурашки. Так, наверное, слепая связанная антилопа чувствует приближение голодной львицы.
Веничка поднял голову – оказывается, он легко мог сделать это во сне – и увидел Ее. Приближающуюся прекрасную Вселенную. Она была огромной, алой, и при этом вся целиком умудрялась пульсировать в ритме маленькой венки, что стучала у Венички на виске. Она была восхитительна и величественна. Она была возвышена и бесконечно романтична. Подобно многим вселенным, название ее произносилось во множественном числе – этим подчеркивались ее безграничность и ее величие: Наружные Гениталии.
Какой-то частью своего сознания, которая еще сохранила способность анализировать происходящее, Веничка помнил, что в этом словосочетании ему всегда чудилась особая тонкая поэзия. А вид того, что это словосочетание означало, – крупным планом в нескольких сантиметрах от глаз – был самым волнующим и восхитительным видом в его жизни. И сейчас, во сне, по мере того, как Вселенная приближалась, чувство восторга все возрастало.
Первое легкое касание, от которого вихри огня в веничкином теле закружились в неистовом хороводе еще яростней. Он еще успел увидеть все эти восхитительные складочки, набухшие белым божественным нектаром, волшебный Бугорок Исполнения Желаний вверху, где створки смыкались, успел рассмотреть за первыми Большими вратами, ведущими в царство вечной жизни и вечного блаженства, врата вторые - Малые. Потом наступила темнота.
Вениамина Дутышева больше не существовало. Да что там какой-то Дутышев – не существовало самих Времени и Пространства. Только безумные вихри энергий – бешеных, страстных, ласковых. Только пылающий огонь истинного понимания всей глубины и полноты того, что и называется жизнью.
Каким-то образом, однако, Веничка чувствовал, что тело его совершает возвратно-поступательные движения. И что ритм этих движений убыстряется.
Иногда океаны блаженства прибивали к берегу бутылки, где на полуистлевших клочках бумаги еще можно было прочесть обрывки мыслей. Тогда Веничка думал: с чем можно было бы сравнить ту восхитительную плотность объятий, в которых он пребывал? Когда вокруг нет пустого враждебного пространства с колючими иглами звезд на окраинах. Нет зазора для сомнений, емкостей для отчаяния, пустот для ненужных, изматывающих размышлений. С крепким рукопожатием друга? Нет, слабенькое сравнение. Может быть, с ласковыми объятиями матери, в ту пору, когда он был еще смешным толстоногим младенцем, угукающим и пускающим носом радужные пузыри? Наверное, да. Но ощущений тех Веничка почти не помнил. Да и были они, пожалуй, намного слабее.
Еще какое-то время он чувствовал движение, ощущал волны горячих влажных касаний снаружи, вздымающие новые вихри бешенной энергии внутри. А потом огонь поглотил все. Непрерывный поток осознавания, сопровождавший Веничку с младенчества и до этого самого момента, прервался.
В этот миг не было ничего и было все. Все было им, а он был всем.
Он не знал, сколько это длилось – это могла быть вечность, а могла и наносекунда. Но в тот момент, когда сознание вернулось, он почувствовал, как через щель, бывшую некогда раной на голове, обильно изливается густая и тягучая субстанция, вся еще благоухающая энергией только что случившегося взаимопроникновения любящих Вселенных.
И сразу стало легко-легко, так, как не было никогда в жизни. Очищение, освобождение, возрождение – все это бледные тени тех слов, которые нужны были бы, чтобы по-настоящему описать состояние волшебной легкости и пустоты, что переживал сейчас Вениамин Дутышев.
Потом пришла первая связная мысль. И она разила наповал. С восторгом узнавания, ужасом изумления Веничка понял вдруг, ЧТО ИМЕННО вытекло сейчас из его головы. Это был его, веничкин, мозг. Он эякулировал своим мозгом.

Веничка выздоровел. Температура к утру спала сама собой, и проснулся он в своей палатке легким и свежим. Потом приехал Доктор. Он привез антибиотики, и они окончательно добили болезнь. К утру следующего дня Веня был на ногах.
Он собрал палатку, упаковал весь свой туристический скарб. Привязал на крышу джипа доску и сумку с парусами. Серферы предлагали остаться, крутили пальцем у виска – был канун выходного дня, и вся их веселая тусовка только-только начинала съезжаться. Но он был непреклонен. Он ехал домой.
Проехал с десяток километров ухабистым проселком, вырулил на асфальтированную трассу. Юлька сидела рядом и то и дело бросала встревоженные взгляды на своего мужика, такого привычного и такого незнакомого. И дело было тут отнюдь не только в экстравагантной прическе.
Веничка же на юлькины взгляды и на ее любопытство никак не реагировал. Он крутил баранку и, казалось, был целиком поглощен дорогой. Он вел машину спокойно и уверенно.
И было еще нечто, что никак не проявлялось снаружи, о чем своим тонким бабьим чутьем смутно догадывалась Юлька. Это был уже не совсем тот Вениамин Дутышев, что несколько дней назад приехал на озера покататься на виндсерфинге.
В пустой – до звона – голове Венички больше не было сомнений, не осталось и следа мучительной двойственности. Все вещи и явления он видел целиком, такими, какими они на самом деле и являлись, во всем их многообразии, сложности и великолепии.
* * *
Иногда авторы литературных произведений специально предупреждают своих читателей о том, что все рассказанное – плод их авторской фантазии. Мол, все события вымышлены, совпадения случайны. В нашей же истории поведана чистая правда и ничего, кроме правды. Хотите убедиться в этом? Можете проверить.
Для этого вам придется предпринять небольшое путешествие. Нужно будет отложить дела и купить билет в одну Южную Страну, в маленький арабский городок, ленивым котом вытянувшийся вдоль берега Теплого Моря. Там вы легко сможете встретить нашего героя.
Видите! – это он крутит педали видавшего виды велосипеда китайского производства. Сверху его греет ласковое южное солнышко, лицо обдувает нежаркий еще в этот час утренний ветерок. Он направляется на работу.
Работает он инструктором на серфстанции с девяти и до пяти. Точнее, до тех пор, пока остаются жаждущие научиться виндсерфингу клиенты. Когда клиентов нет и он свободен, Веничка берет свою доску, украшенную свежей аэрографией (ну, конечно, Юлька, а вы думали кто?). Вытаскивает из хранилки приятно шелестящий парус, цепляет его к доске и выходит в море. Катается он как бог, высоко прыгает и трюкачит.
Залетные серферы, на недельку-другую, вырвавшиеся из душных супружеских объятий опостылевших мегаполисов чтобы согрешить со своим вечно юным и возбуждающим увлечением, только качают головами: «Ну, дает, мужик! Вроде не мальчик уже, а на доске такое творит!»
Да, мы чуть не забыли описать внешность нашего героя. Он загорел, сухощав, жилист. Ходит всегда в одной и той же майке и одних шортах. На шее его болтается, наверное, с десяток фенечек, которые он не снимает даже под душем и во время сна.
У него все так же - до блеска - выбрит череп. Вот только шрамов на нем прибавилось. Вокруг основного вертикального, примерно со спичечный коробок длиной, теперь вьется целый орнамент, замысловатый и изысканный. И он еще далеко не полон – такой увлекательный процесс, как шрамирование, трудно закончить быстро. Затягивает.
Еще голову Венички украшает узкая полоска татуировки. Она оборачивается вокруг веничкиной головы, проходит через лоб, над ушами и за затылком. Издалека кажется, что это тонкий синий обруч или терновый венец. Вблизи же можно рассмотреть: тату не просто линия, она состоит из отдельных замысловатых знаков. Знаки эти складываются в буддийскую мантру, и мы сейчас не будем говорить, к какому божеству она обращается, какие энергии пробуждает. Важно, что это известно самому божеству. Оно слышит веничкину молитву и отвечает на нее, защищает и охраняет нашего героя в меру своих божественных сил и возможностей.
И вот еще что. Никто не помнит здесь, а многие и вовсе никогда не знали, как зовут лысого загорелого инструктора. Добропорядочного члена общества по имени Вениамин Дутышев больше не существует. Педали велосипеда крутит серфер, известный всем под прозвищем Член.

Притяжение Лайт Хауса

2010-05-29T23:47:00.000-07:00

(Этот текст я писал для станции Wave Zone – самой молодой (всего-то год) в Дахабе и единственной в Масбаде, старой части города. Но поскольку фотографий было сделано куда больше, чем смог вместить их сайт, а фото мне нравятся, размещаю их тут. Практически не трогая текст – из лени).

Дахаб не просто удобное место для катания. Мест для катания – спотов – здесь много, и они все разные.
Дахабская Лагуна, где катается большая часть русскоязычного (и не только) серфового населения – это, по сути, несколько спотов. Непосредственно сама Лагуна словно специально создана для обучения новичков. Спид-зона, в которой ветер добавляет пару метров и исчезает «рванина», зато появляется чоп. В отдельный спот в Спиде можно выделить Бейби-бэй с относительно гладкой водой. Зона Камикадзе - для любителей покататься на волнах.
Но если для спотов Лагуны можно подобрать эпитеты «удобный», «комфортный», «дружелюбный», то спот на Лайт Хаусе, разместившийся прямо в веселой толчее знаменитой дахабской набережной, уже много лет называют не иначе как «культовый».
Почему?
Чтобы понять это, надо выбрать ясный ветреный день – лучше сильно ветреный, чтобы дуло на «четверочку» или на «три и семь». Покинуть перенаселенную Лагуну, где за парусами порой не видно берега, а место для фордака приходится выбирать с большим трудом. Приехать на Лайт Хаус, спуститься на небольшой пятачок у плавучего понтона, где виндсерферы входят в воду, и удобно устроиться на берегу. Можно с фотоаппаратом.
Буквально сразу – и пяти минут не пройдет – ты поймешь, что это абсолютно другая каталка, совсем другие условия. Другой виндсерфинг. Более экстремальный, более жесткий - да. Но и дающий куда больше адреналина, приносящий райдеру море настоящего серфового удовольствия.
Катание на больших волнах – это вам не расслабленный «трамвай» по Спид-зоне туда и обратно с непременной отработкой фордака или «утки» в конце каждого галса. Здесь расслабиться не получится – условия не позволят. Отвлекся, поковырялся секунду в носу – и тебя вместе с доской и парусом уже крутит в адской стиральной машинке.
Один египетский человек, который катается на Лайте уже много лет, говорил мне:
- Каждый раз, когда я выхожу на воду, бывают моменты, когда я думаю: «Боже мой! Что я здесь делаю?! Как меня сюда занесло?» Именно за этим ощущением я и прихожу кататься на Лайт Хаус.
И не только он. Прорайдеры лагуновских станций, когда спадает наплыв учеников, грузят снарягу в бедуинские пикапы и едут отрываться сюда – на Лайт. Женя Юртаев, Рома Гусев, Шамиль Агеев. Данила Исиченко и многие другие хорошие люди и отличные катальщики. Кое-кто и хранится здесь – чтобы не таскать каждый раз матчасть до Лагуны и обратно.
Существует ошибочное мнение, будто для того, чтобы кататься на Лайте, нужно обладать некими сверхнавыками. Ничего подобного! Достаточно уверенного глиссирования в петлях и трапеции, водного старта без проблем. И все – иди и катись!
Хотя нет, не все. Есть еще одна составляющая, без которой на Лайте делать нечего. Это серфовый кураж, жажда новых ощущений, желание испытать себя. Без этого, скорее всего, человек так и будет ездить год от года в Лагуну практиковать каталку со всеми удобствами. И мы его ни в коем случае не осуждаем. Каждый получает от жизни столько кайфа, сколько способен переварить.
Поэтому, если хочешь быть среди равных – катайся в Лагуне. Хочешь быть среди лучших – добро пожаловать на Лайт Хаус! Из тех серферов, что сделали выбор в пользу Лайта, ни один еще не пожалел.

Голубая лагуна

2010-05-05T00:05:00.000-07:00

Давненько я не брал в руки… да. В общем, по просьбам трудящихся.
Ехать в Голубую лагуну надо так. Сначала на машине до Голубой дыры (Просьба не смеяться – я не знаю, почему оно у них все голубое. На самом деле Дыра – синяя, Лагуна – бирюзовая). Потом на верблюдах до Расабугалум (Ras Abo Galoum). Это еще км 7 будет.
Тропинка вдоль моря – чудо! Расабугалум – известный дайв-спот и бедуинская деревня. Все очень живописно – риф, загоны для верблюдов, обкуренные дайверы и солнечные батареи.
Потом от Расабугалума еще км 5 на машине. Блю Лагун – мелкая лужа, растянувшаяся на пару км. Отделена от открытого моря песчаной косой (коротенько) и рифом (по всей длине). Когда отлив – риф мелкий, зубья из воды торчат. Не проплыть, не проехать. Когда прилив, вода поднимается см на 40-50 и лодка заходит свободно. Да и с масочкой поплавать можно.
На дальнем краю Лагуны – туристическая деревня. Пара десятков домиков из фанеры, тонкого бамбука и пальмовых листьев поделены на два лагеря. У них разные хозяева и разные едальни.
Пустынно. Живописно. Почти космически.

На фото: дорога до Расабугалум с верблюжьего горба; отлив в Лагуне; общение с Космосом; ресторанно-гостиничный бизнес в этно-стиле; осьминоги на веревочке сушатся вместе с бельем; море, берег и горы – Синай во всей красе.

Голубая дыра

2010-02-25T05:54:00.000-08:00

Как все-таки хорошо, когда приезжают друзья! Если бы ни Юра, я не знаю, когда выбрался бы на Блю Хол (Blue Hole). За три предыдущие месяца самостоятельно так и не сподобился.
Знаменитый дайв-сайт расположен примерно в 15 км севернее Дахаба. Это просто дырка в коралловом атолле диаметром примерно 30 метров. Просто – да не просто. Глубина дыры – 120 м. На глубине 58 м (верхняя кромка) есть арка, через которую можно попасть в открытое море.
Вот она-то и собирает души неопытных дайверов. 60 м – это предел для погружения со сжатым воздухом. Глубже начинается технический дайвинг - азотно-кислородные смеси, разные найтроксы и тримексы. Многие – очень многие – попробовали проскочить арку «на авось». Не вышло. Скала на Блю Холе вся в мемориальных табличках.
Говорят, погибших здесь значительно больше - египетские власти в какой-то момент просто запретили вешать мемориальные таблички, дабы слишком уж не пугать дайверов и туристов. Говорят, на дне «дыры» до сих пор лежит то, что осталось от голландской дайверши – тело раздавило толщей воды, и поднимать его на поверхность нет никакого смысла. Его каждый раз видят дайверы-ассы, рискнувшие-таки опуститься на дно «дыры». Погружение это необыкновенно сложное с технической точки зрения и занимает по времени 4 часа.

Самое интересное, что в арку просто и изящно подныривают фридайверы. Это те, которые без баллонов, на задержке дыхания. Поскольку под водой они не дышат, им не нужна декомпрессия. Ну а поскольку они подготовлены значительно лучше, чем обычный среднестатистический дайвераст, то несчастных случаев среди них куда меньше. Я, по крайней мере, не слышал.
Несколько минут я, болтаясь на поверхности в ластах и маске, наблюдал за этим величественным зрелищем. От буя вниз, в непроглядную синюю бездну уходит веревка, по которой, неторопливо перебирая руками, опускаются вниз головой отважные люди без аквалангов. Метров 20 их еще видно, потом они растворяются в безбрежной сини.
Снорклеру на Блю Холе есть что посмотреть. Во-первых, нужно проплыть обязательно по периметру «дыры». Зрелище потрясающее – отвесные стены рифа, теряющиеся в синей бездне. «Дыра» видимо действительно питается погибшими душами – энергетика здесь очень сильная, штырит как надо.
Во-вторых, абсолютно шикарный риф слева от «дыры», между Блю Холлом и дайв-сайтом «Колокольчики» (Bells). Все здесь прекрасно: и рыбы, и кораллы…

ПЫСЫ. И не спрашивайте меня, почему на фото так много верблюдов. Сам не знаю :)

По морям, по волнам…

2010-01-19T04:41:00.000-08:00

Ветерочек в Дахабе подкис.
Каникулы кончились, турики разъехались, набережная опустела. Сижу дома, в деревне, распиваю чаи с кофеем. «А чо это я, - думаю, - сижу пнем? Поеду, посмотрю, чем народ в Лагуне живет!»
Сказано – сделано! Оседлал ЧЧ, поехал. А в Лагуне локалы в отсутствии туриков развлекаются. Запрягли катер арабский, гоняют по водной глади туда-сюда.
Для разминки – немного вейкборда. Поэтому поводу имею сказать вот что. Как все-таки хорошо быть ребенком!
Костя – крутой виндсерфер. Катается на волнах, прыгает вулкан, спидлуп и еще кой чего. Но в Дахабе не дует уже добрых десять дней. А потому встал Костя на вейкборд. Второй раз в жизни. Поехал. Мимо кильватера носится слева направо и наоборот. Прыгает (см. фото). Переворачивается в свич стойку и обратно. Закончил кататься – чуть не плачет: «Плохо получается!» У всех бы так плохо получалось на втором уроке! От чемпионов бы прохода не было.

Райдер Костя.

На сладкое – вейксерфинг. На фото попрошу обратить внимание вот на что. За веревку девушка почти не держится. Веревка фактически нужна только для разгона. Дальше вейксерфер едет с волны, которую поднимает катер. Иногда подтянется чутка, когда немного отстанет, – и снова свободно скользит. Скорость, хотя и не как на борде, но тоже довольно приличная. Зрелище потрясное. Ощущения, говорят, тоже.

Райдер Катя.

ПыСы. А поздним вечером того же дня в Дахабе случилась гроза и ливень, какие тут бывают раз в пять лет. Вырубило мобильную связь и интернет. Сошедшие сели снесли дорогу до Шарма и все остальные. Было весело. Но это уже другая история :)

Наш друг Че-Че

2010-01-09T03:53:00.000-08:00

Пока я в дахабской Лагуне точу фордаки и понемногу осваиваю волны - если выйти на доске за риф, в т.н. зону Камикадзе, то волна в хороший ветреный день там достигает 2-3 метров – Нерпа учится водить байк.
Началось это мотобайкерство, как ни странно, с верблюда. Точнее, с загоревшегося вдруг у Нерпы страстного желания завести у себя в хозяйстве это восхитительное животное. Получить друга и средство передвижения в одном лице.
Пару недель шли напряженные переговоры с бедуинской стороной. Результат – все коренное население Дахаба теперь знает крэйзи рашен вумен, которая хочет купить верблюда.
Мы ездили смотреть верблюдика в три разных места. Каждый раз собиралось толковище, наверное, человек по 15 – в длинных белых одеждах, с непременными арафатками на головах, с черными, дублеными солнцем, высушенными песком синайской пустыни лицами. Они галдели, гомонили. Загибали двойную цену и твердо стояли на своем. Видя перед собой крейзи уайт вумен, прекрасную, как верблюд (обычный бедуинский комплимент для женщины – Вз.), они были уверенны, что на них вдруг свалилась сама госпожа удача.
Итогом процесса стало разочарование Нерпы в самой идее покупки верблюда. Вери биг проблем, слишком много очевидных минусов на пару плюсов.
И когда уже казалось, что идея простого и эффектного средства передвижения окончательно умерла, утонув в новогодних и рождественских возлияниях, тут и появился Он. Черный джентльмен ЧЧ – Чайна Чопер.
Купили его абсолютно спонтанно, по дороге из туристической Лагуны в свою бедуинскую деревню. Теперь вот обкатываем, трем тряпочкой, затягиваем болты и гайки – мистер ЧЧ дребезжит, как ведро с железками – и учимся водить. Нерпа даже решила взять полноценные уроки.
В процессе общения нам открывается сакральное знание, что геморрой мы себе завели не меньший, чем вылез бы от верблюдика, но пути назад нет. Будем расслабляться и получать удовольствие.

Магия-2: лунное затмение и летающие блюдца

2010-01-05T00:33:00.000-08:00

Интересные знамения случаются в Новый год в южных широтах.
Начался день прекрасно: я укатался в хлам. Вылез из воды со словами: «Это лучшее 31 декабря в моей жизни!»
По дороге домой странный бедуин на древнем разваливающемся «Вранглере» (двери из простроченного брезента, пленочные оконца на молниях) всю дорогу талдычил, какой сегодня прекрасный день, – полнолуние. «Вери найс, вери найс!», - повторял не переставая. Такое чувство, что денег ему было не нужно – подвез, чтобы поболтать. Ну, полнолуние так полнолуние. Действительно, вери найс.
Приехал. Помог Нерпе, доделывающей салаты. Лег было поспать, но был разбужен бабьим гомоном: «Затмение! Лунное затмение!» Этого я уже пропустить не мог. Вышел во двор, настроил «Альфу-100», сделал несколько снимков. Затмение было видно в промежуток примерно от 21.30 до 22.30.
Встали с мущщинами к мангалу жарить креветок. Слышу, мужики обсуждают странный самолет. Кто-то увидел было бортовые огни. Я поднял голову от мангала, посмотрел на небо. Никаких бортовых огней не было. Только один яркий источник света, похожий на прожектор высоко в небе или на сопло. Только вот двигался «прожектор» раза в три быстрее любого самолета. Потом резко замедлился, почти завис. Подумав немного, снова начал ускоряться и одновременно затухать. Погас, наверное, секунд за пять.
И самое главное – все в полной тишине!
Я оторвал глаза от видоискателя, посмотрел на мужиков. Мужики заметно ах…ели: «Что это было-то?» На часах было одиннадцать. Новый год по московскому времени. Пошли бухать и закусывать.
Вот я теперь и думаю: полнолуние, лунное затмение и прилет НЛО – не слишком ли много для одной новогодней ночи? И что значат все сии знамения? Что-нибудь очень хорошее? Или ацтеки на пару лет ошиблись со своим календарем?

Магия-шмагия и др. радости

2010-01-05T00:23:00.000-08:00

В канун Нового года в Дахабе, наконец, задуло. Накатался по самое не могу, вылез из воды. И вспомнилось почему-то вот эта вещица, написанная к Новом году прошлому.
Подумалось: как действенна все-таки новогодняя магия! Особенно если правильно все сделать: сильно захотеть, крепко загадать, вовремя чокнуться и выпить, хорошо закусить. И тогда все непременно сбудется.
Удачного вам новогоднего колдовства!
ПЫСЫ. Новогоднее меню для маленькой такой компании в солнечном таком Дахабе:

Закуски:
- баклажаны гриль с томатным соусом;
- креветки гриль с авокадо.

Салаты:
- оливье;
- селедка под шубой;
- гранатовый браслет.

Горячее:
- крица, фаршированная фруктами.

Гарнир:
- картофель отварной с соусом из зелени и чеснока в подсолнечном масле.

Десерт:
- торт. Предположительно, муравейник;
- фрукты (гуава, гранат, манго, мандарины).

Меню на 1 января:
- пельмени домашние собственной лепки.

Про рыбов и человеков – 2

2009-12-14T01:00:00.000-08:00

Рецепт маленького приватного счастья на один вечер. Годится, например, когда к вам в гости приезжают друзья. К нам вот приехал Андрей.
Так вот. В рыбной забегаловке в Ассале покупаете свежую морскую рыбу. Любого наименования. Мы взяли три хвоста (по количеству человеков), потянули они на килограмм.
Там же берете на десерт свежие (то бишь, ни разу не замороженные) креветки. Размером такие, как будто их ловили по одной на спиннинг. На плетенку. Мы взяли на троих ок. 600 грамм.
Все это приносите домой. С помощью сухих веток разжигаете огонь во дворе в барбекюшнице. С помощью огня разжигаете угли (куплены в кол-ве одного мешка тоже на рынке в Ассале). Кладете на угли решетку, а на решетку рыбу. Печете примерно 10 мин с одного бока, потом переворачиваете. Креветкам и вовсе достаточно мин по 2-3 с каждой стороны.
Снимаете все это с огня. В качестве гарнира подаете вареную молодую картошку под соусом из укропа и чеснока на подсолнечном масле. На морепродукты обильно давите запасенные загодя лаймы. Запиваете тем, что принесли гости.
Употребляйте и наслаждайтесь!
Достоинства метода: доступность, относительная дешевизна.
Недостатки: наступившее щастье не вечно. Впрочем, как известно все проходит, не только это. Поэтому это и недостаток вовсе.

Про рыбов и человеков - 1

2009-12-14T00:59:00.000-08:00

Когда несколько дней подряд не дует, серфер с головой лезет в воду.
Получается, ясно дело, не очень. Как если бы дайвера вместе со всеми его баллонами и в ластах поставили на доску и дали в руки парус.
Свою JP Freestyle Wave с собой под воду я, правда, не потащил. Но и без нее чувствовал себя отнюдь не как рыба в воде. Скорее, как корова на льду. В маску постоянно попадала вода, поэтому было плохо видно. Вода попадала и в трубку, поэтому было трудно дышать. Фотоаппарат висел на веревочке на шее и постоянно запутывался в самый неподходящий момент. Только этим можно объяснить, что снимков так мало и они столь невыразительны.
Риф, где мы снорклили, называется Islands. Он находится на полпути из Лагуны в Масбад, в том самом месте, где начинается песчаная коса, отделяющая Лагуну от моря. Лет пятьдесят назад там было землетрясение, и риф разломился на части. Образовались почти отвесные стены метров 7-10, а между ними этакие гроты. Проходные дворы для пузырящихся дайверов. Все время хотелось помочиться на них сверху, но в воде это бессмысленно.
По сравнению с другими местами Красного моря, рыб не очень много, но сам риф красоты необыкновенной.

Маленькие дахабские радости: из Лагуны в Масбад

2009-12-04T02:25:00.000-08:00

Помимо моря, солнца и виндсерфинга, с которыми и так все понятно, жизнь в Дахабе полна маленьких каждодневных радостей. Они наполняют душу особым дахабским состоянием, так непохожим на то, в котором живет человек в обычном российском мегаполисе.
Ну что, скажите, хорошего может быть в ежедневных 5-километровых прогулках из Масбада в Лагуну и обратно?
Вначале мы думали сразу купить себе велики - недорогие египетские или бэушные европейские. Но прошло две недели – а покупку мы все откладываем.
Дело в том, что живем мы в бедуинской деревне в Ассале. Вся туристическая и прочая жизнь кипит в Масбаде – старом городе - и на великолепной дахабской набережной. А катаюсь я в Лагуне – зоне оллинклюзив отелей, до которой из Масбада почти час ходьбы. Да еще минут 15 идти до Масбада из Ассалы. Но такси мы берем не всегда, и отнюдь не только из соображений экономии.
Дорога Масбад – Лагуна удивительно хороша. Особенно мне нравится обратный путь. Ты покидаешь стерильную территорию больших отелей, сняв шлепанцы, по щиколотку в воде огибаешь забор из металлической сетки у станции Гарри Насса. Выходишь на выложенную камнем пешеходную дорожку со старыми фонарями.
И сразу попадаешь в другой мир – неподстриженный, неприбранный, запущенный и… живой. Ржавые дахабские фонари важно плывут мимо, провожая тебя на протяжении всего пути. Ламп, а кое-где и стекол давно нет, крышки отвалились, а где не отвалились, раскачиваются и поют на ветру на разные голоса.
Кому-то они могут показаться символом разрухи и запустения, я же нахожу их полными очарования и прелести. Они, как песок синайской пустыни, – из другой жизни, где время не имеет значения, где никто никуда не торопится, потому что каждая песчинка, каждый камень или зеленый росток знают свое место в мире, цельном, состоявшемся и совершенном.